Мари-Бернадетт Дюпюи – Волчья мельница (страница 44)
— Твоя лошадь еле плетется! — крикнул он. — Садись ко мне, а она сама придет в конюшню.
Клер согласилась. Сняла с Рокетты узду, а сама забралась на обтянутое тонкой кожей сиденье докторского тильбюри. Верх, тоже из черной кожи, был поднят. Обитые медью колеса вращались беззвучно. Половину пути они молчали, а когда проезжали Пюимуайен, доктор спросил будничным тоном:
— Поговаривают, что вы с Фредериком Жиро помолвлены. Это правда? И когда свадьба?
— Будущим летом, — отвечала Клер. — Спешить некуда.
— Станешь настоящей дамой, хозяйкой Понриана! Надеюсь, на ужин меня пригласишь?
— Конечно, доктор. С удовольствием!
Про себя она ответила по-другому: «Никогда-никогда я не буду женой Фредерика! И не будет никаких ужинов».
Наконец доктор повернул к мельнице. Соважон все это время, не отставая, бежал за экипажем. Напротив дома Базиля он остановился. Жан, который стоял у окна, позвал собаку.
— Пусть он побудет у вас! — крикнула ему Клер. — Мама рожает! Соважон может мешать.
Так она предупредила обоих, старого приятеля и возлюбленного, о том, что происходит. Доктор сказал:
— Странно, такое впечатление, что я где-то видел племянника мсье Дрюжона. Лицо его мне знакомо. Но где?
Клер окинула доктора Мерсье внимательным взглядом, как потенциального противника. Крепкого сложения, кряжистый, доктор в свои сорок с хвостиком оставался холостяком. Он жил в красивом доме на окраине деревни и водил дружбу исключительно с членами лучших семей Ангулема.
— Давайте поторопимся! — резко отвечала она. — А! Вижу велосипед Гийома! Значит, повитуха уже тут. Я уехала больше часа назад. Может, мама уже родила!
— Это происходит не так быстро, Клер! Особенно в возрасте твоей матери, — осадил ее доктор.
Он передал ей поводья и почти бегом бросился к крыльцу. Девушка привязала лошадь к кольцу, вмурованному в стенку конюшни нарочно для этих целей, — здесь таких было три. К ней уже спешил Гийом.
— Вы привезли доктора! Крики слышны даже во дворе. Это ужасно! И бедная Бертий одна там, наверху! Я не посмел подняться к ней в спальню…
— Вы бы поставили ее в неловкое положение, — согласилась девушка. — Идите лучше работать!
— Мэтр Руа отправил всех по домам. Один я работать не смогу. Мы сложили формы и погасили огонь под чанами.
У Клер, которая не могла думать ни о чем, кроме матери, сдали нервы. Свое раздражение она выплеснула на этого манерного молодого мужчину, которого недолюбливала.
— В таком случае ступайте к себе и что-нибудь почитайте! — сухо заявила она. — Мы с вами — чужие люди, и в этой ситуации я рекомендую оставить нашу семью в покое. Бертий ничего не угрожает, она много лет как-то обходилась без вас. Днем больше, днем меньше — какая разница? Увидитесь с нею завтра.
Гийом, с глазами, квадратными от изумления, тоже не смолчал:
— Я понимаю, вы расстроены, Клер, но смею заметить, мне надоели ваши презрительные взгляды и оскорбительные ремарки. Я желаю вашей кузине только добра!
Из дома донесся жуткий вопль. Клер думала об одном — как отвязаться от Данкура. Сердито глядя на него, она прошептала:
— Вы делаете ее несчастной, неужели непонятно? Ваше внимание и доброта льстят ей. Она забывает о своем увечье. Но в октябре вы уедете, и для Бертий это будет трагедия! Я не осмеливаюсь с ней об этом поговорить. Ну, чтобы она была морально к этому готова. И не могу — она слишком счастлива и ничего не хочет слушать!
Клер развернулась и зашагала к дому. Гийом за ней не пошел, крикнул вслед:
— Я ее люблю! Да, я люблю Бертий, и мы поженимся! Денег у вас хватает, но никто даже не подумал купить ей кресло на колесах!
А я уже заказал его в Ангулеме!
Его слова, как пули, поразили Клер в самое сердце. Но она не сбавила шаг. В кухне Этьенетта таращилась в кастрюлю с кипящей водой. Вид у нее был отсутствующий, и она грызла яблоко.
— Бестолочь! — прикрикнула на нее Клер. — Ты решила сварить младенца живьем? Ступай, принеси холодной воды. Вон ведра пустые!
Служанка убежала на второй этаж, разминувшись на лестнице с повитухой.
— Клер, моя девочка! Плод слишком большой, и твоя мать жутко мучится. Доктор дал ей опийной настойки. Дай Бог, ей полегчает и она сможет тужиться. И ведь это он, Мерсье, во всем виноват! Посоветовал мадам Ортанс больше отдыхать, и она месяцами не вставала с кровати. А нужно было двигаться, ходить! Так она и ребенка раскормила!
— Мне можно к маме? — дрожащим голосом спросила Клер.
— Не сейчас, Клер. Я спустилась на минутку, глотнуть чего покрепче. Мне это сейчас нужно, — отвечала повитуха.
Девушка кивнула и пошла наверх, к Бертий. Та сидела, вжавшись в спинку кровати, с носовым платком в руке, и плакала.
— Сил моих больше нет, Клеретт! Тетя Ортанс стонет и кричит, не переставая. Почему ей так плохо? Дядя Колен недавно плакал в коридоре, а я бы рада его утешить, но встать не могу! Я позвала его, но он не откликнулся. И никто не пришел со мной поговорить, рассказать, что нового. А ты? Где ты была? Мне ужасно хочется пить и есть!
Все тело Бертий сотрясалось от рыданий. Она была непричесана и в одной лишь тонкой батистовой ночной рубашке. Клер бросила ей платье:
— Вытри слезы, принцесса, и оденься! Я спущу тебя в кухню, там и компания найдется. Этьенетта мается от безделья, а повитуха уже схватилась за бутылку виноградной водки. Я схожу к Гийому, попрошу, чтобы он побыл с тобой. Вместе и поужинаете! Я сейчас скажу тебе то, что тебя утешит. Он хочет на тебе жениться!
Потрясенная Бертий уронила руку с гребнем. Клер же в это время натягивала на себя первое попавшееся под руку платье.
— Он сам тебе сказал? — спросила кузина. — Ну, что хочет, чтобы мы поженились? Боже, какое счастье! Клер, помоги! Я так рада! Если я выйду замуж, тебе больше не придется со мной возиться! И вы с Жаном спокойно уедете!
Клер оцепенела. Об этом она не подумала.
— Мама… Я ее не слышу! Бог мой! Я пойду посмотрю…
Девушка дважды тихонько стукнула в дверь родительской спальни. Колен приоткрыл дверь, но внутрь ее не пустил.
— Опий подействовал, она успокоилась, — тихо промолвил он. — Иди лучше свари хороший бульон, Клер! Матери он понадобится. Доктор как раз ее осматривает. Лучше не мешать!
— Папа, я хочу ее видеть!
— Нет, Клер. Пока нельзя!
Колен закрыл дверь с той стороны, прижался к ней лбом. Он чувствовал себя прескверно. Ортанс мучилась, и он ничем не мог ей помочь. При виде окровавленных простыней его снова затошнило. Мерсье накрыл роженицу одеялом и подошел к нему.
— Мэтр Руа, я вам искренне сочувствую, но плод лежит неправильно, и он слишком велик! Благо такое случается редко, но я не могу спасти обоих. Если извлечь дитя, это убьет вашу жену, которая и так потеряла много крови. А чтобы спасти ее, придется разрезать плод на куски прямо во чреве. Может, он уже мертв, потому что я не слышу биение его сердца…
Доктор положил на прикроватный столик металлическую слуховую трубку, посредством которой он мог слышать сердечный ритм ребенка. Ортанс испустила душераздирающий крик:
— Нет! Доктор, только не это! Мой сын будет жить! Колен, подойди!
Тот подчинился, пришибленный тем, что только что услышал и с чем не мог согласиться. Ортанс схватила его руку, заставила присесть на кровать.
— Колен, любимый! Спаси наше дитя! Я столько грешила…
Ему пришлось наклониться, чтобы услышать, что она говорит дальше, — от изнеможения Ортанс еле шевелила губами.
— Да, я грешила плотью, и через плоть наказана! Ночью, в твоих объятиях, сколько счастья я познала! Целыми днями я потом об этом думала и сама себя стыдилась. Больше мне этого не нужно, Колен, но наш сын, он ни в чем не виноват! Он станет новым хозяином мельницы, твоим наследником. Эта мельница в нашей семье уже несколько поколений, начиная с того уродливого пастуха, которого полюбила красавица! Я тоже родилась уродиной, но ты любил меня, никогда ни в чем не отказывал! Господь зовет меня к себе, потому что я грешила…
Доктор из вежливости отошел. Он был в ужасе от того, что его ожидало. За пятнадцать лет врачебной практики это был первый подобный случай. В медицинской школе он слышал рассказы о том, как младенцев извлекали из тела матери по кускам — ногу, голову, руку… Живодерня, от которой он молил Провидение его избавить.
Колен рыдал. Ортанс прощалась с ним, и это было невыносимо.
— Жена моя, прошу, только не умирай!
Он вскочил с кровати, чтобы ее видеть. Волосы у Ортанс были растрепаны, лицо — полупрозрачное, на губах — странная, смиренная улыбка. Этот крупный нос, тяжеловатый подбородок — он так хорошо их знал, равно как и ее гладкие стройные бедра, которые он любил целовать — от паховой складки и до колена, и ее красивые крепкие груди, и — вместилище удовольствий! — ее нежное лоно…
— Ты всегда была для меня красива, Ортанс! И сейчас ты красивая… Я хочу, как раньше, видеть тебя на кухне, в белом чепце и зеленом атласном переднике! Ты слышишь, Ортанс? Ты останешься с нами! Да и доктор говорит, что ребенок уже мог умереть без воздуха. Значит…
Глаза роженицы распахнулись, и она с пугающим сосредоточением уставилась на мужа.
— Ужасный грех — убивать невинное дитя! Господь требует спасения ребенка, так мне сказал кюре. Боль возвращается, мой Колен! Боже, какая мука!
Мерсье бросился к кровати. Жестом он спросил у Колена, что ему делать.