Мари-Бернадетт Дюпюи – Сиротка. В ладонях судьбы (страница 89)

Эрмина ступила на французскую землю с чувством огромного облегчения. Она только что покинула самолет, спустилась по железному трапу, и это было великим счастьем. Сейчас могло произойти что угодно, но она чувствовала, что сможет преодолеть все, только не еще один перелет.

Очень бледная, она окинула взглядом людей, собравшихся возле самолета. Элегантный мужчина помахал ей рукой. Октав Дюплесси был на месте. Он бросился к ней с букетом роз в руке.

— Моя дорогая! — нарочито громко воскликнул он. — Какая радость принимать такую артистку! Париж ждет вас! Что я говорю, он вас заждался!

Молодая певица играла заранее намеченную роль. Из своего отеля в Нью-Йорке она смогла связаться с Октавом, и тот дал ей последние указания по-прежнему в завуалированной форме.

— Я уже вижу день вашего прилета! — с пафосом говорил он. — Яркая звезда во всей своей красе: белокурая, красивая, как ангел, шикарная, как обычно!

Это несомненно означало, что Эрмина должна была выглядеть как настоящая знаменитость, по примеру таких кинозвезд, как Грета Гарбо, Рита Хейворт или покойная Кэрол Ломбард, скончавшаяся в прошлом году.

Она не чувствовала себя способной достичь их уровня, но сделала все, что смогла. На ней было небесно-голубое платье с глубоким вырезом под меховым манто из чернобурки. Ее вьющиеся от природы волосы ниспадали на плечи, переливаясь в лучах солнца. На молочно-белом лице выделялись большие голубые глаза с искусно нанесенным макияжем.

— Вы восхитительны, очаровательны! — добавил Октав, целуя ее руки в перчатках.

Эрмина улыбнулась немного устало. Она смотрела на него, и ей было сложно узнать в нем прежнего Октава. От него исходила какая-то озадачивающая ее лихорадочность. Он похудел, постарел. Но одно в нем не изменилось: мужчина по-прежнему был уверенным в себе, привыкшим к роскоши и безупречно воспитанным человеком.

— У меня есть аусвайс для вас, — шепнул он. — Иначе говоря, пропуск. Прошу вас, не удивляйтесь ничему, что я могу сказать или сделать! Сейчас вы встретите первых немцев, будьте с ними любезны. Я все объясню вам в свое время.

Ошеломленная и ужасно встревоженная, она легонько кивнула головой.

— Аэропорт под надзором Вермахта, разумеется!

Дюплесси обмял ее за талию и повел в холл. Возле дверей стояла группа солдат в серо-зеленой униформе с красными повязками с изображением черной свастики. На головах у них были фуражки. Октав пожал руку одному из них, по всей видимости имеющему самое высокое звание, и этот жест неприятно поразил Эрмину.

— Полковник Рибер фон Леебе, я счастлив представить вам лучезарную Эльзу моего «Лоэнгрина», — произнес импресарио. — Рихард Вагнер[59] одобрил бы мой выбор, не так ли?

— У меня просто нет слов, — ответил военный с отрывистым акцентом, показавшимся Эрмине очень необычным. — Мадам, я счастлив познакомиться с вами и в ближайшем будущем вам аплодировать. Месье Дюплесси показывал мне ваши фотографии, и я надеялся с вами встретиться. Я потрясен!

Он склонился, чтобы поприветствовать ее. Ни жива ни мертва, Эрмина замерла на месте. Октав перекинулся парой фраз с немецким офицером, и через несколько минут она наконец смогла укрыться в роскошном автомобиле с бежевым кузовом и сияющими хромированными деталями. Там она дала волю своему волнению и гневу.

— Я послушала вас, Октав, — начала она. — Я никак не отреагировала, но я возмущена. Что означает весь этот маскарад?! Никогда бы я не приехала во Францию, если бы знала, что вы вынашиваете этот гнусный и позорный замысел заставить меня петь для немецких солдат! Я отказываюсь. Я никогда не совершу подобного предательства; хуже того, теперь у меня появились серьезные сомнения в вашей моральной чистоплотности. Надеюсь, вы хотя бы скоро отвезете меня к Тошану…

— Сожалею, но не в ближайшем будущем.

Дюплесси закурил сигару, крепкий аромат которой окончательно рассердил певицу.

— О! Я совсем забыла о вашей гадкой манере курить гаванские сигары, не беспокоясь о моем комфорте! — воскликнула она. — Где Тошан? Отвечайте сейчас же!

— А вы, милое дитя, сумеете выслушать меня, не расстреливая своими прекрасными голубыми глазками? Опустите лучше стекло и вдохните этот теплый воздух. Мы скоро въедем в Париж. Наслаждайтесь зрелищем, моя маленькая канадка!

— Пока я не вижу ничего особенного, — раздраженно отрезала Эрмина. — Но здесь действительно тепло, признаю. Меня это удивило сразу, как только я вышла из мерзкого самолета.

— Вам не понравился самолет? — насмешливо спросил он.

— Не понравился?! Это еще мягко сказано! Я сто раз прощалась с жизнью, уши болели, мучила тошнота. Из десяти пассажиров самолета я была единственная, кто летел в первый раз. Этот вид транспорта бесчеловечен, чудовищен! Я только и делала, что молилась, — это помогало. Я была уверена, что обречена, и думала о своих детях и родителях. Господи, это действительно было ужасно! Как только появится возможность, я тут же отправлюсь обратно, но на корабле. Я совершила ошибку, слепо доверившись вам, и теперь об этом жалею — если бы вы только знали, до какой степени! К тому же вы ничего не говорите мне о моем муже…

Эрмина разрыдалась. Дни, проведенные в Нью-Йорке с матерью, были тяжелыми, омраченными их обоюдным страхом перед предстоящим авиаперелетом. Лора сумела раздобыть билет на нужный рейс, что тоже было совсем непросто.

«И все это ради такого плачевного итога, — подумала Эрмина. — Октав сотрудничает с нашими врагами и рассчитывает втянуть меня в свои постыдные махинации. Нет и нет! Я хочу вернуться домой. Я уверена, что он солгал насчет Тошана!»

— Эрмина, — наконец произнес Дюплесси, — не делайте поспешных выводов на основе увиденного и услышанного. Есть разные способы вести войну. Я бы не хотел распространяться на эту тему, но, думаю, другого выхода у меня нет. Вы нужны мне. Поэтому я буду говорить откровенно и прямо. Я непримиримый противник режима Виши, поддерживающего антисемитскую пропаганду Гитлера. Для меня это недопустимо, отвратительно. Моя бабушка из очень богатой еврейской семьи. Это была удивительная женщина, и в память о ней я сражаюсь с нацистами. По Европе ходят страшные слухи о судьбе депортируемых евреев. Я веду борьбу в строжайшей тайне, изображая преданность оккупантам. Вы приехали из Канады и даже не представляете, что здесь творится. Чтобы быть кратким, скажу вам: моя должность директора театра дает мне огромные преимущества. Тем более что немцы одобряют публичные развлечения, включая кабаре-шоу, они финансируют кинопроизводство в стране. Эта тактика, наряду с другими, позволяет побежденным думать, что они могут жить и развлекаться так же, как и до войны. Пение сейчас вообще на пике волны. Иногда в куплетах передаются зашифрованные сообщения… Этот полковник, Рибер фон Леебе, которого я вам представил, снабдил меня множеством аусвайсов, и он такой любитель красивых женщин, в частности певиц, что буквально ест у меня с рук. Я попросил вас приехать во Францию по двум причинам: покорить немецких офицеров, чтобы иногда вечером у меня были развязаны руки, и поддержать вашего мужа. Смотрите, милое дитя! Вон Эйфелева башня!

Эрмина увидела знаменитое парижское сооружение, стройный силуэт которого вырисовывался на нежно-голубом небе, усеянном пушистыми облаками. Она ощутила странное волнение.

— Но она такая маленькая! — удивилась Эрмина.

— Это потому, что мы еще далеко.

Молодая женщина опустила стекло и высунула руку из машины. Вдоль тротуара выстроились начинающие цвести деревья.

— Такое ощущение, что уже весна!

— Да! А в Валь-Жальбере наверняка еще метровые сугробы и все сковано льдом, — предположил Октав.

Она бросила на него задумчивый взгляд, прежде чем покаяться.

— Простите меня, дорогой друг, — серьезно произнесла она. — Было глупо сомневаться в вас. Просто я ощутила такую панику, выйдя из самолета и оказавшись перед немецкими солдатами! Вам следует рассказать мне больше, чтобы избежать оплошностей с моей стороны. Что касается вашего полковника, то, надеюсь, его восхищение не будет переходить границы. Не рассчитывайте на меня, если понадобится соблазнить этого мужчину! Я правильно поняла, Октав: вы — участник Сопротивления? Мой отец рассказывал мне о тех, кто присоединился к генералу де Голлю, к «Свободной Франции».

Дюплесси невольно вздрогнул. Он дружески похлопал по руке молодую певицу.

— В будущем больше не произносите этого имени, Эрмина. Уверяю вас, здесь следует быть предельно осторожными. Да, я состою в крупной подпольной организации Сопротивления, я даже один из ее шефов, но, ради бога, забудьте об этом. Если дела пойдут плохо — а мы никогда не чувствуем себя в безопасности, — лучше, чтобы вы знали как можно меньше. Однако могу уточнить сразу, чем вы можете мне помочь. Повторюсь, но я попросил вас пересечь океан вовсе не из глупой прихоти. Я должен выполнить задание в провинции и для этого планирую организовать турне после нескольких концертов в столице. Поэтому мне нужна настоящая оперная певица, способная убедительно спеть в опере Рихарда Вагнера. Немцы преклоняются перед этим гениальным композитором, который был большим другом короля Людвига II Баварского. Говорят, этот монарх, восхищенный поэзией и магией «Лоэнгрина», велел построить замок, достойный волшебных сказок, назвав его Нойшванштайн, что означает «новый лебединый утес». В общем, вы прочтете либретто оперы и сами все поймете.