Мари-Бернадетт Дюпюи – Сиротка. В ладонях судьбы (страница 122)

На этот раз чаша терпения Эрмины переполнилась. Тошан почти обвинял ее в смерти Симона и Натана! Она холодно произнесла:

— Я всего лишь подчинилась Дюплесси. Подчинилась, надеясь всей душой, что это приблизит меня к тебе, к моему мужу, моему любимому, которого мне так не хватало. Признаю, я совершила ошибку: мне лучше было остаться в Валь-Жальбере и, овдовев, выйти замуж снова. Ты ведь был уверен, что погибнешь в сражении. Поэтому я была обречена стать вдовой и растить наших детей без отца.

Тошан бросил на нее обеспокоенный взгляд. Она стояла перед ним, похудевшая, в черной юбке и розовой кофте, со светлыми растрепанными волосами, ярко-синие глаза сверкали от гнева и отчаяния. Ее красота его поражала, дерзкие слова и горячность, с которой она их произносила, сбивали с толку.

— Ты сильно изменилась. Ты больше не похожа на мою маленькую женушку-ракушку, нежную и неискушенную!

— Прошло одиннадцать лет, Тошан, и не могу сказать, что они всегда были наполнены блаженством. Сколько раз ты обращался со мной подчеркнуто холодно? И не сосчитать! Когда я подписала контракт с Капитолием в Квебеке, ты без колебаний выгнал меня из нашего дома. Ты ввязался в эту войну, не думая обо мне, бросив меня, когда мы только что потеряли ребенка! Тебя никогда не интересовало, что я чувствую. Я была вынуждена молча сносить твои отлучки или твою враждебность. Возможно, я бы не так страдала рядом с мужчиной, более внимательным к моему внутреннему миру, с мужчиной, главной целью которого было бы делить со мной повседневную жизнь и нежно любить меня. Ты часто меня спрашивал в последние годы, почему у нас больше нет детей. А как я могла забеременеть, если мы занимались любовью все реже и реже?

Эрмина пошатнулась, будучи на грани нервного срыва, сломленная собственной суровостью. Тошан смотрел на нее, тронутый до глубины души, но также возмущенный тем, что только что услышал.

— Ты просто эгоистка! Я считал тебя лучше других женщин, думая, что ты способна понять мои обязательства, но ты мечтала только о том, чтобы запереть меня дома, принудить к монотонной и ограниченной жизни!

— Ты сделал то же самое несколько лет назад, когда хотел запретить мне заниматься карьерой! Ну что ж, ситуация прояснилась. Мы разведемся, как только прибудем в Лак-Сен-Жан.

Последние слова ошеломили метиса. Ни на секунду он не допускал мысли о разводе. Но тут же придя в ярость, он тоже не остался в долгу:

— Отлично! Это позволит мне уехать обратно во Францию и сражаться, не оглядываясь назад.

Они растерянно разглядывали друг друга со странным ощущением, что стали совсем чужими друг другу, хуже того — врагами.

— А я наконец смогу петь на сценах всего мира, несмотря на войну!

Но Эрмина разрыдалась, побежденная, страдающая от того, что так далека от своего мужа, что так глупо его теряет. Их отделял от силы один метр, но это короткое расстояние внезапно стало для нее непреодолимым. Сотрясаемая такой сильной дрожью, что стучали зубы, она снова легла на свою койку и завернулась в одеяло.

— Раз мы больше не семья, — пробормотала она, — расскажи, какой была Симона? Красивее меня, конечно, нежнее, умнее? Я должна знать, иначе я сойду с ума, представляя вас вместе. Тошан, я не могу поверить, что твои губы касались ее губ, что ты наслаждался в ней, что ты делал с этой женщиной то же, что со мной…

Метис уже засыпал, совершенно измученный. Но он сделал усилие, чтобы ей ответить.

— У нее были черные вьющиеся волосы, темные глаза, красивое тело, приятное лицо, низкий голос и невыразимое чувство обреченности. Этого тебе достаточно?

— Да, — выдохнула Эрмина.

Приподнявшись на локте, она бросила на него взгляд загнанного зверька. И тогда она увидела, что лицо ее мужа, с закрытыми глазами, исказилось в безмолвном плаче. Фантом Симоны стоял между ними, невидимый, но всемогущий. Снаружи разбушевавшийся океан брал штурмом корабль, окутанный сумерками и проливным дождем. Это длилось всю ночь.

Ранним утром у Тошана начался сильный жар.

Шарлотта и Людвиг разговаривали в кухне. Они встали рано, чтобы выпить теплого молока с поджаренным хлебом, политым кленовым сиропом.

Тема их разговора оставалась неизменной. Девушка отчаянно пыталась найти решение их проблемы, которая с течением времени начинала принимать масштабы катастрофы. Она ждала ребенка от немецкого военнопленного, который был мужчиной ее жизни, ее великой любовью — в этом она не сомневалась.

Холода становились менее суровыми, иногда по утрам воздух быстро прогревался на солнце. Снег незаметно таял, с крыш капала прозрачная вода. Если оттепель затягивалась, то земля уже просыпалась, давая жизнь крокусам — крошечным сиреневым цветочкам, предвестникам весны.

— У нас нет выбора, отсюда нужно уходить, — вздохнула Шарлотта, погладив по щеке Людвига. — Мы продержались три месяца, нас не раскрыли, но сколько раз я испытывала жуткий страх!

— Да, я тоже, — согласился он.

— Попытайся сказать: «А я-то как напугался!» — поправила его девушка.

— Это бессмысленно, Шарлотта. Мне и так стоит больших трудов более-менее правильно говорить по-французски. Квебекский акцепт мне не осилить.

— Жаль, нам бы это помогло, — с досадой сказала она. — Мой план мог бы сработать. Ты отрастил бороду и волосы, и я купила тебе рубашку «шотландку» — излюбленную одежду здешних лесорубов. Ты вполне можешь сойти за местного парня.

— Нет, это рискованно, Шарлотта, милая! Может быть, мне лучше уехать? Если меня найдут, ты отправишься в тюрьму. Своим ты можешь сказать, что встретила мужчину, но он тебя бросил. Твоя семья позаботится о тебе и ребенке. Я очень боюсь, что с тобой случится несчастье из-за меня. Я пережду в лесу, и однажды мы снова будем вместе, клянусь тебе!

— Об этом не может быть и речи! Я хочу, чтобы ты был рядом со мной во время родов, то есть неподалеку, чтобы мог увидеть своего ребенка… Давай ты притворишься глухонемым! Никто не заподозрит, что ты немец. Я представлю тебя Шарденам, Эрмине, которая скоро вернется, и мы поженимся. Прошу тебя, это хорошая идея.

Людвиг покачал головой. Он понимал, что не способен к такому обману.

— Я обязательно чем-нибудь себя выдам. Могу вздрогнуть от громкого звука за спиной или вскрикнуть, если поранюсь.

Всякий раз, когда нервничал, он плохо контролировал свой французский.

— Ты прав, это безумная затея. Значит, мы уедем отсюда сразу после свадьбы Жозефа Маруа и Андреа. Я займу денег у Лоры, поскольку моих сбережений не хватит на то, чтобы снять дом и питаться несколько месяцев. Зато у меня готово приданое для новорожденного. Я сшила его сама и связала из остатков шерсти.

— Ты мне об этом не говорила, — взволнованно сказал он.

— Я делала это, когда ты был вынужден прятаться на чердаке, в те дни, когда ко мне приходили гости. Я даже сказала своей невестке Иветте, что готовлю подарки ее ребенку, который появится на свет этим летом, как и наш. Она мне поверила. Мадлен тоже, и даже Лора.

— С приходом тепла мне придется прятаться еще чаще. Будет выглядеть странно, если ты не будешь открывать окна!

— Не беспокойся, милый мой, через какую-нибудь неделю мы будем далеко отсюда. Думаю, нам лучше поехать в Абитиби. Там нас не найдут. Это к западу, далеко, очень далеко. На поезде нужно ехать несколько дней. После рождения малыша я могу пойти работать учительницей, в них всегда есть нужда в этих отдаленных районах. А ты наймешься в лесорубы. Скажешь, что ты датчанин или голландец, чтобы объяснить свой акцент.

— Хорошо, этот план может сработать, — одобрил он, и его лицо озарила улыбка, заставившая сердце Шарлотты биться быстрее.

— Любимый мой, — вздохнула она, коснувшись его губ кончиками пальцев, — я не хочу, чтобы ты возвращался в лагерь военнопленных! Мне плевать на войну и на то, что ты немец. Мы будем счастливы с нашим ребеночком. Я готова на все, чтобы защищать это счастье ради нашего малыша.

Прижавшись ухом к деревянной двери, Ламбер Лапуэнт выпучил глаза от изумления. Иветта отправила его к Шарлотте за мукой. Обычно этот крепкий девятилетний парнишка барабанил в дверь и звал свою тетку. Но с тех пор как начал посещать частную школу Лоры, он восхищался Кионой, индейская одежда которой его зачаровывала. Девочка даже написала сочинение, где описывала традиции народа монтанье. Мадемуазель Дамасс поставила ей «отлично» и зачитала текст сочинения вслух. И в это субботнее утро Ламбер вообразил себя индейским воином и бесшумно подкрался к «маленькому раю», чтобы разыграть Шарлотту.

Но, оказавшись на крыльце, покрытом мокрым снегом, он отчетливо услышал мужской голос, который был ему незнаком, и голос своей тети. Заинтригованный, мальчик прислушался. И теперь, ошеломленный, с бешено бьющимся сердцем, он так же бесшумно отошел от двери. Быстро нырнув за кустарник, Ламбер проскользнул позади обветшалого сарая и помчался по дороге к родному дому.

— Черт возьми, вот дерьмо!

Ребенок обожал тайком повторять ругательства отца. Это было самое серьезное, его отец приберегал для катастроф.

Ламбер ворвался в дом, запыхавшийся, с красными щеками. Скрестив руки на животе, Иветта отдыхала в кресле-качалке, стоявшем возле печки. Трехлетний сын играл в шарики на ковре, у ее ног. Онезим в это время пил чай — свой утренний напиток.