Мари-Бернадетт Дюпюи – Сиротка. Расплата за прошлое (страница 87)
— Смелым? Ну что ты, милая, — возразила ее мать. — Нам оказали здесь поистине королевский прием, и я пережила восхитительные моменты. Увы, я выпила лишнего и уже не держусь на ногах. Кстати, я привезла тебе твою почту. Три письма — наверное, поздравления с Рождеством. А я получила красивую открытку из Парижа, угадай от кого… От нашей милой Бадетты! Она пишет, что не очень довольна своей работой во Франции и подумывает вернуться в Канаду. Я бы очень этого хотела. Она такая приятная и интересная женщина!
— Да, — согласилась Эрмин. — И мне очень нравится Бадетта. Вот увидишь, она к нам вернется.
Лора вынула из своей сумки маленькие конверты, вручила их дочери и нежно поцеловала ее.
— Доброй рождественской ночи, моя замечательная доченька, красивая и великодушная…
Они обнялись с тихим смехом. Жослин поцеловал Эрмин в лоб, затем настала очередь детей. Мукки показал Луи скамьи, где им предстояло спать.
— Мы будем ночными часовыми, — добавил он. — Поверь мне, не так-то просто спать, когда бабушка Одина храпит.
— Она останется в кресле? — удивился мальчик.
— Да, и лучше ее не беспокоить!
Эрмин проводила родителей в их комнату, затем вернулась и села под елкой, чтобы лучше рассмотреть игрушки, которые смастерил Людвиг.
— Констан будет на седьмом небе от счастья, — вполголоса сказала она мужу.
— Не сомневаюсь, это отличный подарок от Санта-Клауса.
Маленький фонарь был еще включен, поэтому она смогла прочесть свои письма. Овид Лафлер поздравлял ее с новым, 1947 годом открыткой с сельским пейзажем, украшенным серебристыми блестками. Учитель был очень краток, закончив фразой «с дружескими воспоминаниями», адресованной всей семье. Затем, без особого удивления, Эрмин прочла послание от Родольфа Метцнера, довольно традиционное, внутри роскошной открытки, белой с золотом:
Она тряхнула головой, не понимая, как этот почти пятидесятилетний мужчина мог ей понравиться. Проведя пять месяцев рядом с Тошаном, она была больше, чем когда-либо, влюблена в своего мужа. К привычной страсти в их отношениях добавилось доверительное согласие. «Как я могла сомневаться в своих чувствах к Тошану, будь то во время войны или в присутствии Родольфа? — спрашивала она себя. — Как только я оставалась одна, я тут же теряла почву под ногами, и это было очень глупо. Стоит только вспомнить о том, как однажды вечером я бросилась на шею Овиду! И позволила себя ласкать! С Родольфом я тоже была чересчур мила. Отныне я буду сильной и сумею защитить себя от всевозможных обольстителей».
Третье письмо пришло от Лиззи, помощницы режиссера Капитолия. Это послание огорошило Эрмин, и ей пришлось перечитать его два раза. «Что это значит? — недоумевала она. — Лиззи упрекает меня в том, что я расторгла свой контракт с Голливудом, и утверждает, что директор Капитолия разъярен, поскольку эта роль могла бы пойти на пользу моей карьере, а также репутации театра в целом. Но я ничего не расторгала! Что за нелепая история?»
Тошан подошел к ней, заинтригованный ошеломленным выражением ее лица.
— Ничего не понимаю! — тихо сказала она. — Идем спать, я расскажу тебе об этом завтра.
— Но о чем?
— О Лиззи! Она почему-то считает, что это я отказалась сниматься в Голливуде, что я предпочла свою семью профессиональному успеху. Но ведь это не так — они сами нашли другую актрису.
— Какая разница! Я очень рад, что ты проводишь эту зиму здесь, в плену снегов и моих объятий. Плевать нам на славу и деньги.
Тошан со смехом потянул ее к себе, вынудив подняться, и обнял. Он вдохнул запах ее тела и поцеловал теплыми губами ложбинку между грудей. Она ослабла в его руках, томная, захмелевшая от шампанского.
— Ты прав, любимый, — согласилась она. — Когда-нибудь я получу этому объяснение, но все это не важно. Мне лучше здесь, с вами, с тобой. Ты сделал мне такой чудесный подарок, пригласив моих родителей и брата!
Некоторое время они стояли обнявшись, слившись губами в поцелуе, счастливые оттого, что находятся под крышей своего дома, в тепле, вместе со своей семьей. Этой ночью им предстояло вести себя скромно, поскольку они делили комнату с Мадлен, но вынужденный период целомудрия лишь распалял их желание, которое так часто заставляло вибрировать их тела. На протяжении долгих зимних ночей у них еще будет время наверстать упущенное.
Несмотря на смутный страх, Киона уснула, как только легла, прижимая к груди плюшевого мишку. Ей казалось, что она избавилась от своих способностей, по крайней мере, временно. Акварели Лоранс, равно как и фотографии Мартена Клутье, не пробудили в ней ничего паранормального.
Короткий визит Делсена стал для нее грустным инцидентом, за который она сама несла ответственность. То, что шокировало или напугало бы другую девочку ее возраста, казалось ей заурядным фактом благодаря ее проницательности и развитому интеллекту. Служащие пансиона развратили Делсена, очернили его душу. Если юный индеец вел себя плохо, в этом не было его вины. Его гнев не знал границ: это делало его жестоким, безжалостным и порочным.
Он даже не пришел к ней во сне, где и без него толпилось множество людей. В приоткрытые двери прошлого устремился целый калейдоскоп образов и поразительно реальных сцен. Киона прогуливалась среди них, перемещаясь из одного места в другое, — невидимый свидетель прошлого.
Она снова очутилась на пикнике вместе с женщинами, белые фартуки и светлые лица которых напоминали необычный большой букет, лежащий на траве.
— Нам повезло, что у нас проводятся такие мероприятия, — говорила одна из них. — Этот обед на свежем воздухе для женщин местного прихода — настоящее удовольствие.
— И речь месье священника была очень хорошей. Надеюсь, что в следующем году пикник снова состоится и будет такая же хорошая погода.
— О! — воскликнула одна девушка. — Мадам Амели, моя мать передала вам рецепт пива. Она утверждает, что вы никогда не пробовали такого хорошего пива. Нужно взять бочонок емкостью десять галлонов[35], налить туда один галлон черной патоки, восемь галлонов воды и отварного хмеля побольше. Все это должно бродить дней десять.
— Спасибо, милая, обязательно попробую. Но мне нужно заниматься огородом, поскольку месье Дюбюк будет снова выбирать самый лучший, а в этом году я так хочу победить, что начала копать землю аж в апреле, когда снег еще не весь растаял.
Киона заметила плетеные корзины и белые скатерти. Но в ту же секунду все исчезло и она очутилась в церкви, где кюре в пылкой проповеди напоминал прихожанам о необходимости соблюдения обета трезвости. Это был отец Трамбле, который яростно боролся с пьянством и следил за нравственностью жителей поселка.
— Напоминаю, что отныне мальчики и девочки не должны посещать каток в одно и то же время! — вещал он. — Конечно, в монастырской школе классы останутся смешанными, но мы рассчитываем на бдительность сестер Нотр-Дам-дю-Бон-Консей в деле пресечения любого недостойного поведения.
Девочка, которая ощущала себя маленьким любопытным облаком, предпочла удалиться. Она с удовольствием плыла по этому яркому, оживленному и шумному сну. Внезапно она оказалась на плато, которое раньше называли верхним городом, где целлюлозно-бумажная компания выстроила еще более комфортабельные дома, чем в долине.
Двое мужчин, по всей видимости соседи, в брюках из грубой холщовой ткани и в шотландских рубашках, яростно о чем-то спорили.
— Эй! Что ты топчешься по моей территории? Убирай отсюда свою телегу!
— Я уберу ее после того, как ты уберешь свои дрова с нашей земли! И скажи своей жене, чтобы не выплескивала в мою сторону грязную воду из-под посуды!
Спор разгорался все больше, переходя в крик. Киона снова увидела месье кюре. Он выглядел разгневанным и нес в руке маленькую ель с корнями, которые запачкали землей его черную сутану. С решительным видом он воткнул деревце в землю на равном расстоянии от обоих домов.
— Вот, это граница, и больше я ничего не хочу слышать!
Девочка улыбнулась. Внезапно она узнала это место, вспомнив, какой высокой и пушистой стала эта ель, свидетельница раздора и энергичного вмешательства священника[36].
Безо всяких усилий со своей стороны, словно птица, летящая над землей, Киона увидела себя над кладбищем. Было сумрачно, как осенним вечером. Она различила маленького мальчика, прячущегося среди могил. Он посмотрел налево, затем направо и бросился бежать. Заинтригованная, Киона последовала за ним. Он вошел в один из домов на улице Сен-Жорж. Бросив взгляд на стенные часы, его отец спросил, где он шлялся так долго.
— Я плохо вел себя в классе, и сестра меня наказала. Мне это не понравилось, и я выпрыгнул в окно. Двое старших учеников побежали за мной, но не догнали, и я спрятался на кладбище.
— Ты что, ненормальный? — возмущенно воскликнул его отец. — Разве можно так себя вести? Это же кощунство, мальчик мой!
— Но, папа, я гораздо меньше боялся мертвых, чем двух живых громил, которые гнались за мной!
Киона снова оказалась на улице и повторила слова ребенка: «Я гораздо меньше боялся мертвых». «В сущности, это очень разумно, — подумала она, — ведь мертвые не могут причинить вреда живым». Иногда они являлись ей в виде света, серого или голубоватого, а порой приходили в образе людей, вроде бы из плоти и крови, но все это, возможно, было лишь иллюзией.