Мари-Бернадетт Дюпюи – Сиротка. Расплата за прошлое (страница 103)

— Как красиво ты говоришь! Мне приятно поболтать с такой смышленой девчонкой, как ты. Приходи еще завтра, перед тем как ты меня бросишь, чтобы отправиться в край дикарей, на берег Перибонки.

— На севере озера осталось не так уж много дикарей, месье Жозеф. Сейчас они почти все в резервациях.

— Черт! Я бы очень расстроился, если бы не смог жить там, где мне хочется. Я хочу остаться здесь, в Валь-Жальбере, и быть похороненным на кладбище рядом с Бетти. Скажи, ты еще видела Бетти?

— Нет, я больше никого не вижу, потому что ношу свои амулеты. И я не должна их снимать, месье Жозеф, иначе они утратят свою силу.

— Я не верю в силу шаманов.

— Однако я вам уже объясняла это три раза. Магия шаманов очень древняя и мощная. Она существовала еще в ту пору, когда Америка полностью принадлежала индейцам. Даже я не знаю, что в этих маленьких кожаных вещицах, но они меня защищают, в этом я уверена.

Киона подняла голову, чтобы взглянуть на старика, который мягко ей улыбнулся, сглаживая впечатление от своих слов о шаманах. Пыхтя трубкой, он принял угрюмый вид, но в глубине его темных глаз горел смешливый огонек.

— Ты забавная девчонка! И такая умная! Часто я слушаю, слушаю, как ты говоришь о разных вещах, а потом вспоминаю о них, лежа в постели. И тогда я трясу Андреа, чтобы поболтать еще и с ней. Следует признать, она тоже ученая, моя жена.

— И очень славная! Как я вам уже говорила, месье Жозеф, Бетти очень рада, что вы выбрали Андреа своей второй супругой. Она знает там, наверху, что ваша дочь Мари любит мачеху.

Мужчина рассматривал темно-синее облако, почти готовый поверить, что сейчас перед ним возникнут черты его дорогой Бетти. Киона проследила за его взглядом и сделала вдохновенное лицо. Она испытывала облегчение, излечив Жозефа Маруа от его печали и гнева. Тем не менее ей пришлось ему лгать, потому что она больше ничего из потустороннего мира не видела. И когда она якобы передавала своему соседу слова Симона или Элизабет, это было именно то, что тот желал услышать.

— Их души сейчас спокойны, месье Жозеф. Симон встретился с Арманом, и теперь они на небе вместе со своей мамой.

Ей не очень нравилось обманывать мертвых и живых. Поэтому вот уже две недели она утверждала, что никого не видит.

— Значит, скоро ты уедешь, — повторил он. — А когда вернешься? Мне будет тебя не хватать, маленькая колдунья.

Теперь это было ласковое прозвище, вызывавшее у Кионы улыбку.

— В конце сентября точно, — ответила она. — Я должна буду отправиться в пансион вместе с близняшками, очень далеко — в Шикутими.

— Девочкам совсем необязательно столько учиться! Вы выйдете замуж, все трое. Мари пойдет в педагогическое училище Роберваля. Мимин следовало и вас туда записать. Шикутими — это слишком далеко, черт возьми!

Киона разделяла это мнение. Однако она промолчала, ощущая растущее беспокойство.

— Мне пора возвращаться, месье Жозеф, — сказала она, поднимаясь.

— Сначала поцелуй меня. И передавай привет Лоре и старине Жоссу. Приходи завтра, поболтаем о моих ребятах… и о фабрике, на которой мы когда-то вкалывали, наполовину оглохнув от грохота машин и водопада, но в бодром настроении, да!

Киона коснулась губами его щеки, между темной бородой с проседью и левой скулой, обветренной и загорелой. Довольный Жозеф проводил ее взглядом, пока она поднималась по улице Сен-Жорж с прыгающими в такт шагам золотистыми косами. Вскоре она исчезла за небольшой заброшенной постройкой. Прежде чем вернуться в Маленький рай, ей требовалось побыть одной.

— Что происходит? — вслух спросила она.

Это началось еще на крыльце Маруа: странное ощущение страха и стеснения в груди, которое никак не проходило. Кионе чудилось, что она слышит чей-то зов, но приглушенный и неясный. Ее пальцы сжали амулеты, которые, казалось, потеряли свою защитную функцию.

— Я могла их снять ненадолго, всего на минутку, — сказала она себе с помрачневшим взглядом. — Может, мне хотят показать что-то очень важное… Нет, не нужно этого делать. Я не хочу!

Дрожа от тревоги, сердитая на саму себя и весь мир, она топнула ногой.

— Хватит, меня здесь нет! Я ничего не услышу, ничего не увижу!

Со сжавшимся сердцем она заткнула себе уши. Но это не мешало глухим ударам раздаваться в ее голове, как если бы кто-то стучал в закрытую дверь, умоляя открыть.

— Нет, нет… Папа! — испугалась она, бросившись бежать.

Зов заставил ее резко остановиться. «Киона!» Кто-то прокричал ее имя. Однако вокруг не было ни души. Внезапно она поняла.

— Мин! Это наверняка Мин! Она напугана или расстроена…

Без дальнейших колебаний девочка сдернула через голову кожаный шнурок, осторожно повесив ожерелье с амулетами на ветку розового куста. Тут же ее посетило молниеносное видение, продолжавшееся от силы две секунды. Эрмин сидела на очень красивой кровати с задумчивым выражением лица, освещенного мягким светом лампы в розовом абажуре.

— Она в отеле, у нее все в порядке. — Испытав бесконечное облегчение, Киона поспешно надела свои амулеты обратно. Она не заметила следов слез на щеках сводной сестры.

Эрмин с удивленно-задумчивым видом сидела на кровати, слушая доносившуюся до нее музыку, одновременно близкую и далекую, словно где-то за стенами комнаты играл оркестр. Уже многие годы ее страсть к пению неразрывно связывала ее с миром музыки. Мгновенно успокоившись, она узнала мелодию.

— Я знаю, это «Танец феи Драже» из «Щелкунчика». Спасибо, Господи! О, я так люблю эту музыку!

Перед ее глазами вновь возникли балерины Парижской оперы, репетирующие на сцене в своих восхитительных белых пачках, эти воздушные, грациозные танцовщицы, похожие на цветы, выскользнувшие из букета, — их антраша[39] прекрасно гармонировали с этим созвучием нот. Не пытаясь что-либо понять. Эрмин погасила лампу на тумбочке и закрыла глаза, испытывая восторг: перед ней кружились балерины. Эрмин счастливо улыбалась, чувствуя поистине детскую радость. Но в следующую секунду раздался легкий шорох, вырвав ее из этого состояния. Маленькая розовая дверь была приоткрыта. Музыка теперь звучала громче и ближе.

— Кто здесь? — спросила она.

Одним прыжком она вскочила с постели. Кто-то пришел ее спасти! С босыми ногами Эрмин выскользнула за дверь и обнаружила длинный коридор со стенами, обтянутыми красным бархатом; он освещался позолоченными бра в форме горящих факелов.

Все более заинтригованная, она пошла вперед, к повороту коридора. Хрустальные, жизнерадостные аккорды «Танца феи Драже» раздавались все громче. Испытывая странное ощущение нереальности, молодая женщина отодвинула занавес такого же алого цвета, как и стены.

— О нет! Нет, мне все это просто снится!

Эрмин оказалась на театральной сцене довольно скромных размеров, которая возвышалась над небольшим залом, меблированным красными креслами, с расположенным сверху полукругом лож. Большая люстра с хрустальными подвесками сверкала тысячью огней, прожекторы бросали голубоватый свет на картонные декорации, изображающие деревню на фоне леса и кусок бледного неба, усеянного фальшивыми облаками.

Это было настолько неожиданно, что певица на какое-то время замерла на месте с открытым ртом. Наконец она очнулась и снова позвала:

— Есть здесь кто-нибудь?

— Эрмин! — раздался глухой голос с нотками отчаяния. — Эрмин! Нужно петь, петь для меня одного.

От звука этого голоса молодая женщина вздрогнула. Она узнала его.

— Родольф? Где вы? — спросила она. — Что я здесь делаю? Где мы находимся?

— Разве это так важно? Сцена готова, ты снова сыграешь Маргариту, ведь именно эта роль принесла тебе славу.

Эрмин вгляделась в полумрак, наполнявший зал, затем перевела взгляд на ложи, пока не до конца понимая ситуацию.

— Да где вы, Родольф?! — крикнула она, чувствуя, как ее охватывает гнев. — Почему вы прячетесь?

— Эрмин, не бойся! Я о тебе позабочусь. Вдвоем мы будем сильнее всего мира.

Музыка Чайковского по-прежнему звучала в зале, но она утратила свою успокаивающую магию. Молодая женщина начинала понимать, что произошло. Родольф наверняка ее похитил, иначе бы он не вел себя так. К тому же он обращался к ней на «ты», и эта фамильярность не сулила ей ничего хорошего. Она отступила назад и бросилась к занавесу, окаймлявшему сцену, наугад раздвинув его. Выскользнув в коридор, она быстрым шагом вернулась в розовую комнату, захлопнула дверь и не без труда придвинула к ней комод.

— Что ему от меня надо? — всхлипнула она, злясь на себя за то, что так доверяла этому мужчине.

Растерянная, дрожащая, она удерживала комод возле двери, ведущей в «театр».

— Ничего не бойтесь, Эрмин! — неожиданно послышался голос Метцнера с другой стороны. — Я не причиню вам зла, никогда. Я слишком люблю вас.

Раздался звук закрываемой задвижки. Эрмин попятилась назад, держась руками за грудь, поскольку сердце ее отчаянно колотилось, и бросилась на кровать. Съежившись под одеялом, она горько заплакала.

Вернувшись в гостиную, Родольф принялся нервно расхаживать по комнате под растерянным взглядом своей кузины. Анни присела на край кресла, словно готовая в любой момент вскочить с него.

— Эрмин просто испугалась, ничего больше! — наконец сообщил он. — Я думал, ей понравится мой маленький театр. Какой же я глупец! Все эти перемены слишком тяжелы для нее. Я должен с ней поговорить, объяснить ей, как сильно я ее люблю. Наверное, не стоило торопить события в этот вечер. Но мне так хотелось доставить ей удовольствие! В прошлом году, во время нашей встречи в поезде, мы разговаривали о балете Щелкунчик». Я ничего не забываю, я знал, что она любит эту музыку. Эрмин заслуживает жизни принцессы, легкой, беспроблемной. Я купил ей роскошные платья, дорогие украшения. Ах! Нужно, чтобы завтра ты испекла ей какой-нибудь вкусный торт или пирог, традиционный для ее краев, — она его обожает, но его название вылетело у меня из головы. Мы должны ее баловать, Анни, нужно показать, что только здесь она может быть счастлива.