Мари-Бернадетт Дюпюи – Сиротка. Расплата за прошлое (страница 101)

— Разумеется, готова. Я сделала все, что ты просил.

Глава 17

Золотая клетка

Ощутив чье-то легкое прикосновение к своему лбу, Эрмин очнулась. Этот жест, наполненный безграничной нежностью, вернул ее во времена детства. Может, она лежала в своей постели в монастырской школе и сестра Мария Магдалина касалась ее тонкими пальцами? Однако до нее донесся тихий мужской голос:

— Эрмин, моя прекрасная Эрмин, вам пора просыпаться. Здесь вы у себя дома! Эрмин?

Она попыталась открыть глаза и поднять руку, но у нее ничего не получилось. Почти тут же ей показалось, что дверь закрылась. Все эти ощущения были смутными и расплывчатыми.

«Мне все это снится!» — подумала она.

Ее мозг пытался собрать воедино разрозненные образы, звуки, логические звенья. Самым ярким было воспоминание о глухой боли в груди и сильном страхе. Где и когда она решила, что пришел ее последний час? «Должно быть, меня лечат, — сказала себе Эрмин, не в силах открыть глаза, пошевелить рукой. — Я больна, очень больна».

Она снова уснула, стремясь к этому спасительному сну, избавляющему ее от всех вопросов. Некоторое время спустя она вынырнула из своего оцепенения. На этот раз кто-то гладил ее по щеке.

— Эрмин? Прошу вас, просыпайтесь!

— Кто здесь? — с трудом произнесла она.

— Тот, кто любит вас больше всех на свете.

Молодая женщина сделала отчаянное усилие и приоткрыла глаза. Красноватый полумрак окутывал комнату. Над ней склонился мужчина, лицо которого показалось ей знакомым. Она как будто даже узнала блеск этого пылкого взгляда.

— Кто здесь? — повторила она.

— Я вернусь, любовь моя! — услышала она вместо ответа.

Уверенная, что спит, Эрмин снова закрыла глаза. Послышался тихий щелчок поворачиваемого в замочной скважине ключа.

«У меня совсем нет сил! — подумала она, не в состоянии вернуться в реальность. — Мне нужно отдохнуть». Но эти слова произвели обратный эффект. Они эхом отдавались в ней, становясь все настойчивее, и постепенно в ее памяти возникла отчетливая картина. Она сидела на красном кожаном диване перед низким столиком с черной лакированной поверхностью. «Это было у Родольфа Метцнера. Я выпила слишком много шампанского, и мне стало плохо. Склонившись ко мне, он сказал те же самые слова, да, что мне нужно отдохнуть».

Воодушевленная тем, что вспомнила об этой важной детали, она попыталась повернуться и опереться на локоть. Кровать, на которую ее уложили, была очень широкой, необычайно удобной, с шелковистыми простынями, пропитанными ароматом лаванды. Ей показалось, что она различает изгибы балдахина над своей головой.

«Это частная клиника! Я в клинике!»

Ее мысли начинали приходить в порядок, о чем свидетельствовал этот вывод: обычная больница не предложит своим пациентам такой уютной кровати. Постепенно Эрмин смогла разглядеть окружавшую ее обстановку. Красный свет исходил от ночника с цветным стеклом. Стены были оклеены розовым бархатом, тяжелые шторы из той же ткани закрывали окна.

— Где же я? — вполголоса произнесла она. — Здесь такая красивая мебель…

Речь шла о туалетном столике из лакированного дерева с витиеватыми изгибами. На нем стояли три зеркала в позолоченных рамах их положение, судя по всему, можно было менять, чтобы проверить безукоризненность прически или полюбоваться украшением.

— Я не в «Шато Фронтенак», — констатировала она. — Там в моем номере не было ни этого комода с мозаикой, ни букета роз. Значит, я в клинике. Должно быть, Родольф Метцнер позаботился обо мне. Он поддержал меня, когда я почувствовала себя плохо. Видимо, у меня проблемы с сердцем, как у моего отца.

Пока она излагала вслух свои мысли, в голове у нее прояснялось. Но чем больше она размышляла, тем меньше понимала, что с ней случилось.

Некоторое время, не решаясь пошевелиться, Эрмин анализировала ситуацию. Если она в клинике, ее могла навещать медсестра, но почему тогда она не возвращалась?

— Но кто-то же сказал: «Тот, кто вас очень любит!» Нет, не так. «Тот, кто вас любит больше всех на свете». Тошан? Наверное, это был Тошан. Его предупредили, и он, конечно же, приехал.

Однако, подсчитав время, необходимое ее мужу для того, чтобы добраться до Квебека, Эрмин удивилась. «Может, мне сделали операцию и я нахожусь здесь уже давно?» — сказала она себе.

Ее тело постепенно обретало подвижность. Она осторожно ощупала свою грудь и живот и поняла, что поверх нижнего белья на ней надета просторная ночная сорочка из тонкого хлопка. Именно в эту секунду ее охватила паника, поскольку все это было ненормальным.

— Да где же я? — простонала она.

Ценой невероятного усилия Эрмин удалось сесть. Она увидела на прикроватной тумбочке справа от себя графин с водой, стакан и тарелку с печеньем, явно домашним. Ощутив жажду, она попыталась налить себе воды, но ее рука дрогнула, и она опрокинула графин.

— О нет… У меня совсем нет сил.

Несмотря на это утверждение, она попыталась встать. Но едва ее ступни коснулись пола, как Эрмин ощутила сильное головокружение. Ноги судорожно задрожали, и молодая женщина рухнула на пол.

— На помощь, помогите! — позвала она, лежа на белом пушистом ковре. — Прошу вас, помогите…

Двустворчатая дверь цвета слоновой кости, которой певица до этого не видела, открылась. В комнату вошла женщина, очень маленького роста, одетая во все черное, с седеющими волосами, убранными назад.

— О! Вы упали? Господи боже мой! Вам следовало оставаться в постели!

Эрмин отметила тягучий акцент, который был ей незнаком. Она взмолилась:

— Мадам, скажите, что со мной? Где я? Умоляю, объясните мне все, иначе я сойду с ума!

— Ну что вы, что вы, успокойтесь! Ложитесь обратно в кровать, я вам помогу. Вы не подумайте, я сильная. По виду не скажешь, правда? Отдыхайте, завтра во всем разберетесь. Вы немного приболели.

— Вы медсестра?

— Господи боже мой, конечно нет! Я просто должна о вас заботиться. Поэтому скажите, что вам подать на ужин. У меня имеется вкусный суп и салат.

— Меня это вполне устроит, — ответила она. — Но сейчас мне хочется пить.

— Я наберу воды в ванну. Ну что, лежа вам гораздо лучше, не так ли?

Это было так. Эрмин ощутила бесконечное блаженство, положив голову на подушку.

— У вас такие красивые голубые глаза! — добавила маленькая женщина, поднеся к ее губам стакан с водой.

Попятившись к двери, она вышла из комнаты со смущенным видом. Дверь закрылась, раздался характерный звук запираемого замка.

Анни Вонлантен вернулась на кухню, расположенную в другом конце дома. Родольф поджидал ее возвращения, вне себя от тревоги.

— Ну что? — спросил он. — Как она? Проснулась? Что она тебе сказала?

— Она не может двигаться. Что ты ей подсыпал, Родольф? Бедняжка упала, и мне пришлось укладывать ее обратно в постель.

— Какая разница, что я ей подсыпал, главное, что она здесь, со мной. Как ты думаешь, она меня узнала?

— Господи боже мой, понятия не имею! Она кажется мне совершенно потерянной, напуганной!

— У меня не было выбора! — произнес Метцнер. — Она поймет меня и простит, когда узнает, как сильно я ее люблю. Ведь она такая нежная, добрая, чистая. Как только я начинаю грустить, она это чувствует и окутывает меня растроганным взглядом. А однажды, еще в прошлом году, мне показалось, что она хочет меня поцеловать.

Его кузина кивнула с задумчивым видом. Она от всей души надеялась, что красивая особа с голубыми глазами ответит на безумную любовь Родольфа. Это продолжалось уже несколько лет, с того самого вечера, когда он побывал на представлении «Фауста» в Капитолии Квебека. В анонсе говорилось о дебюте молодой певицы сопрано, Эрмин Дельбо, исполнявшей роль Маргариты.

Увлеченный оперным искусством, Метцнер, настоящее имя которого было Родольф Вонлантен, усердно посещал театральные залы, включавшие в свой репертуар оперы и оперетты. С тех пор как оборвалась его карьера тенора, он испытывал потребность слушать других певцов, оценивать их исполнение, представлять себя на их месте. Это была настоящая пытка, которой он себя подвергал, порой испытывая горькую радость, повторяя себе, что он бы выступил лучше, если бы судьба не распорядилась иначе.

В тот вечер Родольфа ждало открытие. Он был поражен в самое сердце. Появление на сцене Эрмин, ее исключительный талант и красота неожиданно пролили бальзам на его истерзанную душу. Поэтому ему захотелось узнать все об этой поразительной певице, и он с азартом окунулся в поиски ее фотографии или статьи о ней. Ознакомившись с ее краткой биографией, немного романтизированной, он пришел в еще больший восторг. Эрмин была сиротой — по крайней мере, она так считала, — ее детство прошло в монастырской школе возле озера Сен-Жан, в краях густых лесов и суровых зим. Ее талант обнаружился очень рано, поскольку она пела в поселковой церкви, когда была еще маленькой девочкой.

— Родольф, отнеси ей супа, — мягко посоветовала Анни. — Она успокоится, увидев тебя. Боже, какая же она красавица! И не такая высокая, как мне казалось, не такая упитанная. Я ее поддерживала: она тонкая и легкая.

— Легкая, как ангел! Когда мы с ней вальсировали, мне казалось, что я кружу в танце фею. Но я к ней не пойду, нет, я не могу. Не сейчас! Может быть, завтра… Будь осторожна, не выпускай ее.

— Ты не прав! Она очень встревожена. Поставь себя на ее место: она, наверное, с ума сходит, пытаясь понять, что с ней произошло. Разве так делается? Ты говорил мне, что она приедет добровольно.