Мари-Бернадетт Дюпюи – Сиротка. Нежная душа (страница 106)

— Откуда у вас этот малыш? — спросила она с любопытством.

— Я его воспитываю, мать умерла при родах, — ответила Тала спокойно. — Это девочка, ее зовут Киона.

— Какая хорошенькая! — воскликнула молодая женщина. — Сколько ей?

— Шесть месяцев.

— А моим двойняшкам скоро исполнится восемь! Они очень выросли. Как я рада вас видеть, дорогая Тала! Входите, Мадлен собиралась сварить кофе, сейчас как раз время полдника!

— Давай не будем делать вид, что ничего не случилось, — перебила ее свекровь. — Я все знаю. Мой сын привел меня сюда вопреки моей воле, потому что ты уезжаешь. Ему пришлось долго меня уговаривать, я уступила не сразу. Мне очень жаль, я думала, что ваши отношения крепче.

Эти слова окончательно разбили Эрмин сердце. Она с отчаянием посмотрела на Тошана.

— Что ты наговорил Тале? — с грустью спросила она. — Я не сделала ничего плохого, это ты упорно играешь роль палача. Ты должен понять, что я чувствую, что мне нужно петь, выходить на сцену, но нет, ты уготовил мне другую роль — примерной послушной супруги в стенах своего дома.

Она повернулась и побежала к хижине. Шарлотта наблюдала за ними со стороны, от двери дровяного сарая. Ей хотелось плакать. Это ужасное лето никак не хотело заканчиваться. Она торопилась уехать, вернуться в Валь-Жальбер и, конечно же, увидеть Квебек.

— Мадлен! — позвала Эрмин. — Тошан и Тала пришли!

Словно ветер, она влетела в большую комнату. Лоранс и Мари лежали поперек кровати, обе в беленьких платьицах, расшитых розовыми лентами, совершенно одинаковых. Кормилица смастерила им по простенькой погремушке, и теперь малышки улыбались, радуясь своим игрушкам.

— О Мадлен, видела бы ты лицо Тошана! Он так переменился, просто не узнать! Он пугает меня. На этот раз все точно кончено, он даже не попытался меня обнять.

— Тала его вразумит, — примирительно сказала кормилица.

— Не думаю. Она бы уже это сделала. Оказывается, ей отдали на воспитание ребенка, девочку, у которой умерла мать. Она очень маленькая, черноволосая, с лукавыми глазками. Киона!

Эрмин не успела ничего добавить: Тала появилась на пороге комнаты, слегка согнувшись под весом ребенка. Индианка с волнением оглядывала знакомое убранство комнаты.

— Горькая радость — вернуться домой, — призналась она. — Извините меня, но девочке нужно поменять пеленки.

Мадлен поторопилась ей помочь. Киона, смуглая и улыбчивая, совсем крохотная, оказалась между Мари и Лоранс, толстенькими и светловолосыми. Это очаровательное зрелище восхитило Шарлотту и Мукки. Обычно мальчик не обращал на своих сестричек никакого внимания.

Эрмин выскользнула из комнаты, чтобы поговорить с мужем. Тошан остался на улице. Он осматривал содержимое дровяного сарая и запасы еды. Она приблизилась к нему не сразу, какое-то время просто наблюдая с расстояния в несколько шагов.

«Каким одиноким он выглядит! — подумалось ей. — Что его так мучит? Я стала для него врагом, но у меня впечатление, что дело не во мне».

Она подошла и коснулась его плеча. Он быстро отстранился и повернулся к ней лицом.

— Что ты хочешь? — осадил он ее.

— Помириться с тобой, поговорить. Ты так быстро ушел в ту ночь, когда мы поссорились! Тошан, что с тобой? Я не должна была подписывать этот контракт, я это признаю, и все же я уверена, что это не единственная причина твоего гнева. Я люблю тебя, несмотря ни на что.

— «Несмотря ни на что» могла бы и не добавлять! — бросил он сердито. — Я ошибся, женившись на тебе. Тебе никогда меня не понять, а я не смирюсь с твоими попытками стать знаменитой и богатой. Я решил обосноваться здесь и много работать. Мне нужна настоящая супруга, а не авантюристка, мечтающая выставить себя на всеобщее обозрение. Ты бы не осмелилась вести себя так, будь ты замужем за белым. Для тебя я навсегда останусь метисом, не индейцем и не белым. Я же выбрал индейскую кровь. Ноги моей больше не будет ни в городе, ни на заводе. Лес накормит меня и согреет.

— Ты потерял рассудок! Говорить все это мне! Мне! У нас с тобой трое детей, Тошан!

Молодая женщина попыталась увлечь его за собой в дровяной сарай. Она надеялась заставить его изменить решение с помощью нежности, ласковых уговоров. Однако он не сдвинулся с места.

— Я не передумаю, Эрмин! И не пытайся меня разжалобить. Разводиться мы не будем, это изобретение белых, не нужные никому бумажки. И повторяю, наш церковный брак больше ничего для меня не значит. Ты свободна.

Ей хотелось плакать от тоски, но она сдержалась. Незнакомец, стоявший перед ней, показался ей безжалостным, фальшивым и несправедливым.

— Ты сходишь с ума, — сказала она. — Я уже отказалась от контракта, отказалась играть в «Фаусте», решила жить здесь с тобой или без тебя, если ты снова уедешь работать в Вальдор. Ты слышишь меня? Разве это не считается? Моя жертва?

— Нет, раз ты сама сейчас сказала, что это жертва. Мне бы хотелось, чтобы ты поступала по доброй воле, по любви! Или еще лучше — чтобы тебя ни на мгновение не посещали мечты стать артисткой. Можешь уходить, ты свободна!

Он взмахнул рукой, словно желая ее прогнать. Эрмин была полностью раздавлена.

— Если так, — сказала она, — дай мне возможность уйти. Пьер Тибо не приехал, ты помешал ему, верно? В глубине души ты хотел снова увидеть меня!

— Пьер будет здесь завтра, у тебя есть вечер, чтобы собрать чемоданы. А теперь оставь меня, мне есть чем заняться.

Паника охватила молодую женщину. Нельзя, чтобы их отношения вот так закончились! Все показалось ей запутанным, абсурдным, даже присутствие Талы.

— Если ты отказываешься меня выслушать, мне больше нечего здесь делать, — сказала она и убежала.

На пороге Эрмин, дрожа от рыданий, столкнулась с Талой. Свекровь обняла ее.

— Душа моего сына больна, — серьезно сказала она. — Эрмин, иди своим путем и не оглядывайся назад. Я исцелю его, обещаю. Ярость ослепляет его, делает глухим к любви, которую он к тебе испытывает.

— Нет, Тала, я вам не верю! Тошан больше меня не любит, иначе он оставил бы меня рядом с собой, но я даже не знаю, хочу ли этого сама. Он не желает, чтобы я пела на сцене, хотя сам спокойно оставил меня на шесть месяцев!

Индианка покачала головой. Она указала на открытое окно, сквозь которое в комнату вливался солнечный свет.

— Это лето — лето во лжи, множество испорченных прекрасных дней, — торжественным тоном проговорила она. — Эрмин, доверься мне. Уезжай со спокойным сердцем. Иди своим путем, и однажды ты поймешь, что он ведет тебя к Тошану.

— Если я проведу зиму в Квебеке, то все равно буду терзать себя сожалениями, раскаянием, буду тосковать. Зачем тогда мне все это, Тала? У меня совсем не будет желания петь. Почему Тошан так переменился? Вы такая добрая, такая заботливая! Скажите, маленькая Киона у вас надолго? Ее отец жив? Вы полюбите эту крошку, и если ее у вас заберут, это станет для вас несчастьем.

— Она сирота. Я буду растить ее как собственную дочь, — заявила свекровь. — Каждая ее улыбка — это такой прекрасный подарок!

— Вы знаете, что Лора родила мальчика, которого назвали Пьер-Луи? Он тоже очень хорошенький! Я покажу вам фотографии!

Заплаканная, с огорченным лицом, Эрмин все же старалась быть гостеприимной хозяйкой. Дрожащими руками она расставила на столе чашки, положила коробку с печеньем, достала сахарницу и бутылочку с кленовым сиропом. Тала и Шарлотта наблюдали, как она суетится, с живым состраданием. Мадлен кормила девочек, которые понемногу уже начинали есть кашу с ложечки. Вдруг молодая индианка вышла из комнаты, откуда послышался плач, правда, не очень громкий.

— Киона тоже проголодалась, — вернувшись, сказала она Тале. — Такая маленькая, и осталась без матери! Чем ты ее поишь, тетя?

— Водой с медом. Но если у тебя еще осталось молоко, покорми ее, я буду тебе благодарна.

Голос Талы дрогнул. Ее собственные перевязанные груди сильно болели. Она сама хотела кормить Киону, спрятавшись от взглядов домашних в своей комнате.

— Придется подождать, — с сожалением ответила Мадлен. — У Мари и Лоранс здоровый аппетит. Они засыпают. Своим криком Киона может их растревожить.

— Если так, не беспокойся, племянница. Принеси мне девочку.

Эрмин смогла вдоволь налюбоваться смуглолицей крошкой. Она, имея собственных очень симпатичных детишек, даже подумала, что никогда прежде не видела такого красивого ребенка. Тошан наблюдал эту сцену через открытое окно.

«Я не настолько плохой, Эрмин, — думал он. — Ты восхищаешься этим ребенком, из-за которого мы стали проклятой парой! Киона — твоя сестра и моя тоже!»

Он бесшумно вернулся в дровяной сарай, а с наступлением ночи вошел в дом, чтобы чего-нибудь поесть. Мукки повис на нем, без конца повторяя «папочка», которое растопило бы самое жестокое сердце. Тошан погладил сына по темным густым волосам.

— Завтра, Мукки, я сделаю для тебя лошадку-качалку! — пообещал он.

Взволнованная близостью мужа, Эрмин не обратила внимания на эти его слова. Она думала о том, где устроить Тошана и Талу на ночь. Он не пришел бы к ним в спальню, она даже не пыталась строить иллюзии.

— Шарлотта, сегодня ты ляжешь со мной и Мукки, — сказала она как можно естественнее. — Тала будет рада вернуться в комнату, которую так любит.

— Я лягу на улице, под звездами, — уточнил Тошан.

Повисло тягостное молчание. Стоило молодому метису выйти, как Эрмин разрыдалась.