Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 51)

А еще здесь была Леа Рамбер — миниатюрная, нервная, говорливая, с распущенными по плечам кудрявыми черными волосами. Антонэн ее побаивался с того самого момента, когда Леа расцеловала его, что-то приговаривая на незнакомом языке. Она все повторяла по-чудному звучащие слова: «povero carino»[41] и «che bello»[42].

Леа, которой было уже почти сорок, чаще обычного переходила на итальянский: с недавних пор у них жила кузина, эмигрировавшая с их общей родины, итальянского региона Венето. Девушку звали Оттавия. Эта смуглянка с зелеными глазами и яркими, как вишня, губами казалась Антонэну очень красивой. Впрочем, с не меньшим восторгом он поглядывал на белокурую Агату с молочно-белой кожей и испуганными глазенками. Девочка сегодня не пошла в школу — поправлялась после тяжелого гриппа.

Батист Рамбер и Анри Моро его не интересовали. Мужчины беседовали о работе, выкуривая сигарету за сигаретой. У них сегодня совпали выходные — редкий случай. И Леа им воспользовалась, чтобы устроить праздничный обед: тот, что был назначен на 12 марта, отменили из-за сломанной руки Антонэна.

— Почему бы ему не пойти в комнату Миранды, где есть игрушки? — обратилась к Элизабет хозяйка дома. — Мячики и надувная собака.

— Что, если он снова наделает глупостей? Снова поранится? — возразила молодая мать. — Лучше пусть будет у меня на глазах.

— Он будет вести себя хорошо. Ты слишком его опекаешь, — отвечала подруга. — Идем, Антонэн!

Мальчик все слышал про игрушки, поэтому охотно побежал за Леа. Элизабет, пользуясь моментом, стала собирать со стола грязную посуду. Попутно она поглядывала на Анри, который сегодня держался отстраненно.

«Сердится! Мы две недели не виделись, — думала она. — Но я ведь написала ему на следующий же день, объяснила про Антонэна. Я не могла оставить его ни на минуту!»

— Мне помогать, мадам? — спросила Оттавия, которая уже понимала немного по-французски.

— Нет, благодарю! Хорошо, когда есть чем занять руки. Посуду я тоже сама помою, — отвечала Элизабет. — Вы каждый вечер делаете это в ресторане, так что сегодня отдыхайте!

Оттавия кивнула, улыбнулась. И быстренько перенесла свое внимание на Анри Моро, ловя каждое его слово.

— Ну вот и славно! II rаgаzzinо[43] доволен! — объявила Леа, вернувшись из соседней комнаты.

— Леа, кузина Оттавия хочет выучить французский и английский, так что разговаривай на этих языках, — одернул ее муж.

— Само собой выходит, Батист, я не нарочно! — стала оправдываться супруга.

Все еще немного хмурясь, она подошла к Элизабет, хлопотавшей у мойки. Новая квартира Рамберов была намного комфортабельнее прежней, в Бронксе. Теперь у семьи был водопровод и отдельный — в квартире! — туалет.

— Ох уж эти мужчины! — вздохнула пылкая итальянка. — Если их слушать, жить будет очень скучно. Как поживаешь, Элизабет? С дядей помирилась?

— Нет. И в ближайшее время ноги моей не будет в его магазине, — тихо отвечала молодая женщина. — А еще мне снова стали сниться кошмары.

— Плохие сны, когда ты видишь будущее?

— Не знаю, были ли это эпизоды моего будущего, Леа, но это было ужасно. Есть одно отличие, я даже записала его в блокнот: ощущения были странные, как если бы некоторые сцены я уже переживала в прошлом. Хорошо, что я могу тебе рассказать. Бонни теперь далеко, а она всегда меня выслушивала.

— А ваша прислуга, Норма? Она же тебе нравится.

— Не хочу ее пугать. Норма — девушка суеверная. Ма я тоже не рассказываю, она пугается, как только разговор заходит о мистике, — из-за Скарлетт Тернер.

— Лисбет, рассказывай мне! Можешь приходить в любое время, когда захочешь. Кстати, будь бдительна: моя кузина строит глазки Анри. Смотри, как бы он не ускользнул сквозь пальцы… Оттавия хочет поскорее выйти замуж, чтобы иметь свой дом и больше не работать. Заметила, как она нянчится с Агатой?

Женщины перешептывались, не привлекая ничьего внимания, благо плеск воды в мойке заглушал голоса. Элизабет оглянулась, посмотрела на Оттавию.

— Мило с ее стороны, что она развлекает Агату. Леа, придумаешь такое! Девочка меня беспокоит. Она очень болезненная.

Анри резко встал из-за стола, снял с крючка кухонное полотенце.

— Дамы, предлагаю свои услуги! Вы моете тарелки и стаканы, а я — вытираю! — сказал он.

— Конечно, милый! — отвечала Элизабет.

Инсинуации Леа сделали свое дело: ей захотелось утвердить свои права на любовника. Раньше у Рамберов она не обращалась к нему так фамильярно, и Анри обрадовался. Настолько, что даже чмокнул ее украдкой в уголок губ.

Батист только снисходительно усмехнулся. Толерантный по натуре, он верил, что молодые люди вскоре узаконят отношения, и это его не смущало.

За эти годы плотник привык считать Элизабет едва ли не членом семьи, на которого, однако, его власть не распространялась. И когда он смотрел на нее, грациозную, ослепительно красивую, то вспоминал друга Гийома и как тот любил нежно повторять: «Девочка моя… Моя маленькая принцесса!»

Гуго Ларош находился в столовой замка, когда через окно увидел всадника, который галопом несся по аллее, ведущей к конюшне. Судя по рыжей масти лошади и белой отметине на морде, это была Церера. При виде припавшего к лошадиной шее всадника у Лароша упало сердце.

— Жюстен?

Он знал, что сын с конюхом на рассвете уехали на двуколке в Руйяк, на ярмарку. С некоторых пор старый помещик передвигался исключительно с тростью, проклиная больную ногу, затруднявшую ход. Ларош доковылял до звонка для вызова прислуги и подергал за шнурок. Прибежала Сидони.

— Мсье звали?

— Пусть Алсид сходит в конюшню и спросит, что стряслось. Я видел, что Жюстен прискакал без седла.

— Алсид пересаживает лук-порей, мсье. Может, я схожу?

— Только поторопись!

Служанка уважительно поклонилась и вышла, чуть ли не пятясь. Несмотря на худобу и хрупкость, Сидони прекрасно справлялась со своими обязанностями. Как только прислуга вышла, Ларош снова стал проклинать судьбу. Он выглядел старше своих семидесяти. Волосы на голове поредели, угловатое лицо до крайности исхудало. Ему стоило больших усилий держаться прямо, и сильно болела спина.

Друг, доктор Леон Фоше, к которому он изредка обращался, приписывал эти боли многочисленным падениям с лошади, начиная с подросткового возраста.

— У тебя нет чувства меры, Гуго, — говаривал доктор. — Сколько раз я ставил тебя на ноги после падений на псовой охоте или когда ты заставлял скакуна взять барьер!

После короткого раздумья Ларош успокоился. Жюстен прискакал на Церере, значит, он цел и невредим.

— Наверное, что-то с Роже, — проговорил он вполголоса.

Звук чеканных шагов по паркету вестибюля вызвал у него улыбку: Ларош узнал стремительную походку сына. Дверь распахнулась, как от удара.

— Жюстен! — вскричал старый помещик. — Мальчик мой, ты заставил меня поволноваться! Что-то с двуколкой?

Увидев перед собой угасающего старика, сгорбленного, морщинистого, Жюстен на мгновение застыл в своем мстительном порыве. Но нет, нельзя позволять ослепить себя этой дрожащей улыбке на старческом лице родителя!

— Да что стряслось? — удивился Ларош. — На тебе лица нет!

— Что стряслось? — передразнил его Жюстен, стискивая кулаки. — Я вас ненавижу! Вы мне омерзительны! Как вы могли сделать такое? Я только сегодня узнал правду. Вы, родной дед, который должен был ее любить и оберегать, вы посмели надругаться над нею, тронуть своими грязными лапами!

Ошарашенный Гуго Ларош отшатнулся. Жюстен подошел и неумолимой рукой толкнул его в грудь, да так, что тот еле устоял.

— Вы изнасиловали Элизабет, свою внучку. Когда я об этом думаю… Не знаю, почему я не убил вас сразу, на месте. Наверное, хочу узнать, где это случилось и когда. И почему? Почему?

Жюстен кричал во весь голос, тряся отца за грудки.

— Это наветы! — защищался Ларош, с трудом удерживая равновесие. — Как надо меня ненавидеть, чтобы плести такое! Мальчик мой, успокойся! Я понимаю, я бы сам пришел в бешенство. Но разве я тронул бы дитя своей Катрин? За кого ты меня держишь?

Вспышка паники в серо-зеленых глазах, однако, опровергала его оправдательную речь. Он снова попятился — осторожно, к камину.

— За того, кто вы есть, — развратника и мерзавца. Спросите у Мариетты! Вы навязывали ей свои капризы, а если что — били почем зря. Что, не отпираетесь? Мариетта не в Америке, ее можно допросить перед свидетелями!

— Я ей за это платил! — имел неосторожность буркнуть Ларош.

— То есть относились к ней как к шлюхе? Так же, как к Алин, которая из корыстолюбия терпела ваши гнусности?

— Еще раз говорю тебе, Жюстен: это клевета! Не бери в голову. Мы преспокойно живем вдвоем, разве нет? Ты носишь мое имя, ты богат, и в завещании я тебя не обидел. Я сделал, как ты хотел, — отправил восвояси Алин. Мальчик мой, я готов поклясться на святой книге, что я не…

— Молчите! Не могу это слушать! — рявкнул Жюстен. — Жану Дюкену нет смысла измышлять такую чудовищную ложь. Он знал давно и в конце концов доверился отцу, в письме. Что ты, мерзавец, на это скажешь?

В ярости, близкой к бреду, Жюстен скатился до тыканья собственному отцу. Он схватил Лароша за плечи, припер к стене.

— Признавайся! Я думал, Элизабет сбежала в Париж из-за того, что нашла на чердаке те документы, доказывающие, что ты нанимал убийц, чтобы избавиться от зятя. А оказалось, это случилось позже, после изнасилования…