Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 50)
— Мальчику в этом месяце исполнилось пять лет. Назвали Антонэн, в честь моего свекра. У Бонни с Жаном тоже родился сын, ему полгода, зовут Уильям. Говорят, это «Гийом» на английский манер.
Жюстен смотрел в сторону деревянных киосков: в ярмарочные дни там продавали горячее вино с корицей, пиво и белое вино.
— Могу я вас угостить? — предложил он. — Там и поговорим.
Женщина помотала головой. Было очевидно, что Ивонн чувствует себя неловко. Она крепко прижимала к груди свою полотняную сумку, словно защищаясь от опасности.
— Или оставить вас в покое? — спросил Жюстен. — Если это потому, что я теперь живу в замке и ношу фамилию Ларош, прошу, не судите меня.
Вы не все знаете.
— О, я никого не осуждаю! — воскликнула та. — Муж меня на днях этим попрекал.
И она горько заплакала. Слезы градом катились по щекам и вдоль носа. Жюстен растерялся было, но потом подал ей свой носовой платок, чистый и отглаженный накануне замковой прислугой.
— Теперь вы меня по-настоящему пугаете, — посетовал он. — Это из-за мсье Антуана? Он при смерти, и вы не решаетесь мне сказать?
— Нет-нет, что вы! — пробормотала Ивонн. — Жюстен, простите! У меня тяжело на сердце, да и Пьер тоже переживает. Пожалуй, я все же выпью горячего вина. Может, полегчает.
Они устроились под навесом одного из киосков, где стояли три столика с оцинкованными столешницами. Все еще всхлипывая, Ивонн вытирала платочком глаза. Заказ им подали очень быстро.
— Я охотно расскажу тебе, что меня огорчает, — со вздохом проговорила жена мельника. — Раньше ты узнаешь или позже, это уже ничего не изменит. Свекор хотел написать тебе в Гервиль, чтобы ты приехал.
Это уже были не шутки. Жюстен вообразил худшее: в Нью-Йорке стряслась беда и Дюкенам не хватило духу ему сообщить.
— Конечно я приеду, если мсье Антуан хочет, — сказал он. — Но, бога ради, скажите: Элизабет больна? Или…
Ивонн в ужасе замахала руками, словно отгоняя злого духа. Ответ ее был таким же экспрессивным, как и жесты:
— Нет-нет, Элизабет жива-здорова! Если б что-то серьезное произошло, мы бы сразу тебя уведомили. Беда пришла, откуда не ждали, — с письмом от Жана, моего деверя. Сплошной яд, а не письмо! Потеряйся оно в океане, мы бы жили счастливее.
Терпеливый от природы, Жюстен теперь сидел как на иголках. В его взгляде было столько отчаяния, что Ивонн отбросила все сомнения.
— Чуть не с первых строк Жан стал жаловаться на скандальное поведение племянницы, — прошептала она. — Пишет он путано, но мы поняли, что Элизабет уже год состоит в любовной связи с этим вдовцом, Анри Моро, про которого много пишет в своих письмах.
— Ну, это было ожидаемо, — сказал Жюстен, стараясь скрыть, насколько он уязвлен.
— Мой Пьер сказал, что не ждал такого от Элизабет, что она поступает дурно. Стал разглагольствовать про нравы американцев, как будто у нас, в Шаранте, по-другому!
— Если вы намекаете на нас с Мариеттой, Ивонн, то я с ней уже не вижусь, и давно. Двое детей, которых она родила после первенца, Альфонса, — от мужа, Бертрана. Но вернемся к письму. Не думаю, что мсье Антуан так расхворался потому, что внучка завела любовника.
— Конечно нет, мой бедный Жюстен!
Когда она назвала его так, Жюстен по-настоящему испугался. А тут подоспела и новая порция слез. Ивонн смахнула их все тем же клетчатым платком.
— Больше сказать не могу, — вздохнула она. — Пусть лучше свекор, Антуан! Он найдет нужные слова.
— Ивонн, ради бога! Я с ума сойду, если придется ждать до завтра. Сегодня в Монтиньяк я поехать не могу. Я приехал на ярмарку с конюхом, он остался с лошадью и двуколкой. Я хотел купить еще одну кобылку. Прошу, скажите, что было в этом письме такого страшного!
Ивонн спрятала красное от купероза лицо в ладонях. На нее жалко было смотреть: волосы аккуратно убраны под серый платок, на плечах — жакет из грубого шерстяного сукна. Жюстен деликатно взял ее за запястья и заставил посмотреть на себя.
— Прошу, расскажите мне! — настаивал он.
Женщина с тревогой посмотрела по сторонам. За соседним столиком потягивал белое вино крестьянин в берете, с трубкой в зубах.
— Идем! Здесь мне неловко. Да и люди идут!
Пока Жюстен расплачивался за напитки, Ивонн меленькими шажочками пошла прочь от киоска. Он ее догнал.
— Что было в письме? — спросил он. — Элизабет выходит замуж, потому что ждет еще малыша?
— Нет, что ты! Жан говорит, она скрывает свои амуры от приемных родителей: мол, счастлива и так. Он рассказал нам что-то ужасное, что, как ему кажется, объясняет аморальное поведение Элизабет. Аморальное — по мнению Жана и моего мужа. Жюстен, в тот апрельский вечер Элизабет сбежала из замка из-за Лароша! Он ее изнасиловал. Родной дед! Святые небеса! Когда Антуан это услышал, мы думали, у него остановится сердце. Весь побелел, схватился за грудь, хватает ртом воздух…
— Как вы сказали? Ивонн, я не расслышал. Не понял…
— Гуго Ларош изнасиловал внучку, а чуть позже, в Париже, она попыталась свести счеты с жизнью и бросилась в Сену, — нервно зачастила женщина. — Пьер хотел тут же ехать в замок, даже охотничье ружье зарядил, но свекор его отговорил. Поверь, мы в растерянности. Антуан твердит, что ты должен знать, и вчера сам написал Элизабет с просьбой подтвердить, что все это — правда. Мой свекор — человек очень набожный и считает, что один Господь может вершить справедливость.
В душе Жюстена неистовствовала буря. Во рту у него пересохло под наплывом невыносимого волнения. Он молчал, но черные глаза горели гневом. Он вздрогнул, когда Ивонн упомянула о Боге.
— О да, божественная справедливость! — пробормотал он сквозь зубы. — Бывает ли она на земле? Ни одно преступление не должно оставаться безнаказанным.
Он глухо застонал. Лицо его будто окаменело, приобрело восковую бледность. Мгновение — и он растворился в толпе, благо на ярмарке это было нетрудно.
— Господи! Что я наделала! — переполошилась Ивонн.
Роже, который нанялся в Гервиль конюхом вместо Коля, деверя Мариетты, четыре года назад, заприметил хозяина издалека. Жюстен бежал, и вид у него был чуть ли не безумный. Молодой Ларош прыгнул в двуколку, схватил длинные поводья.
— Садись быстрее, Роже! — приказал он.
— Но я только что повесил кобыле хребтуг40[40], мсье! Пусть поест.
— Снимай и едем! Быстро! Или пойдешь домой пешком.
Роже сделал, что ему было велено. Еще несколько минут — и Жюстен выехал на дорогу, ведущую в Гервиль, и сразу пустил лошадь галопом, чем впечатлил своего спутника. Роже не посмел и слова сказать и только косился на молодого хозяина, лицо у которого было застывшее, как маска.
Жюстен переживал кошмар наяву. Перед глазами мелькали картинки одна мучительней другой. Элизабет была центральным персонажем этих жутких видений — покоряющаяся Ларошу, ее нежная женственность взята нахрапом, осквернена… Ему казалось, он испытывает те ужас и боль, которые чувствовала она, и он без конца воображал гнусные жесты этого монстра с человеческим лицом и само совокупление — до тех пор, пока не затошнило.
— Мсье, сбавить бы скорость! — воскликнул Роже.
Жюстен оставался глух к его советам. Хлыст со свистом рассекал воздух, но крупа не касался: он всего лишь подзадоривал коня. Быстрее… Еще быстрее… Снисходительный к лошадям, сейчас он словно не понимал, что требует от животного невозможного.
Стук подкованных копыт по каменистой дороге все учащался, и с той же быстротой прибывала в нем ненависть. Жюстену хотелось плакать, кричать.
«Это не могло случиться с ней… Только не с ней, моей принцессой! Где? Когда? Откуда знает Жан? Боже, если б я знал раньше! Неудивительно, что она рассердилась, что я живу в замке с этим мерзавцем, с этим старым козлом, как говаривала Мариетта!»
Мысли теснились у него в голове, одна ядовитее другой. Жюстен снова взмахнул хлыстом, как раз в том месте, где дорога посреди дубовой рощи делала резкий поворот.
— Осторожнее, мсье! — завопил конюх, из последних сил цепляясь за сиденье.
Лошадь слишком резко взяла в сторону, правое колесо угодило в выбоину, полную грязи, и лопнуло. Секунду двуколка еще катилась на одном колесе, потом опрокинулась.
— Церера! Стоять! — крикнул Жюстен, свалившись на землю.
Роже спрыгнул в момент поломки. Высокий, атлетически сложенный, он успел перехватить поводья, но лошадь протащила его еще несколько метров, прежде чем остановилась.
— Мсье, вы не поранились? — спросил он.
— Нет, я в порядке. Распрягай Цереру, оставь одну уздечку.
— Слушаюсь!
— Перочинный нож при тебе? Хорошо! Перерезай подпруги, я поскачу без седла. Мне как можно скорее нужно в замок! Сам дойдешь пешком.
Жюстен вспрыгнул на лошадиную спину, мокрую от пота, и тут же пустил Цереру галопом. Это была послушная лошадка, приученная ходить в упряжке, но Жюстен не единожды ездил на ней верхом, и элементарные команды она знала.
Последние три километра, отделявшие его от Гервиля, он проскакал в состоянии измененного сознания, одержимый одной мыслью: обвинить Гуго Лароша в отвратительном преступлении, привести в замешательство, а еще — бить, бить до тех пор, пока из сердца не выплеснется до капли клокочущая, разрушительная ненависть.
Антонэн, сидя на диване, накрытом отрезом дешевой хлопчатобумажной ткани, слушал разговоры взрослых за чашкой кофе после хорошего обеда. Одна рука у него была в гипсе, на перевязи, резвиться было запрещено, и мальчик отчаянно скучал. Взгляд его синих глаз скользил по лицам, задерживаясь разве что на лице матери. Сегодня Элизабет сделала особенную прическу — заплела косы и уложила их на голове «венком». Мальчику эта своеобразная корона из волос казалась странной.