Мари-Бернадетт Дюпюи – Сирота с Манхэттена. Огни Бродвея (страница 11)
Жюстен уже собрался обратно в трактир, но тут вспомнился их последний разговор с Антуаном. В воскресенье он еще раз сходил на мельницу, и они со стариком, который был дома один, вместе отправились на рыбалку, благо тихих заводей хватало.
— Когда ты уехал, жизнь в замке пошла кувырком, — рассказывал старый мельник. — Моя дорогая подруга Адела скончалась через год, и Элизабет стала встречаться с Ричардом Джонсоном, как будто нарочно, чтобы позлить Лароша. Не знаю, как и почему все устроилось, да только Ларош уступил, и осенью они обручились. А в тот вечер, в апреле, когда они заехали на мельницу попрощаться, внучка была в отчаянии. Она не подавала виду, но я сразу все понял.
Жюстен слушал, задавал вопросы, а потом решил, что впредь постарается о счастливой молодой — и чужой! — жене не думать.
«Вышла за другого? И хорошо! — говорил он себе. — Этот Джонсон ей нравится, он отвезет ее в Нью-Йорк, к Вулвортам, и там у Элизабет будет прекрасная жизнь!»
Антуан Дюкен на прощанье крепко обнял его.
— Помни, мой мальчик, двери моего дома всегда для тебя открыты! Я любил Катрин, и чем лучше тебя узнаю, тем больше убеждаюсь, что вы — брат и сестра. Слава Богу, ты такой же, как моя невестка, — добрый, великодушный и отважный.
— Я и сам не устаю благодарить Господа, мсье Антуан, — отвечал Жюстен, — за то, что уродился не похожим ни на отца, ни на Мадлен, которая называла себя моей матерью. Они оба — изверги.
— Иди по жизни с высоко поднятой головой, дитя мое! И не вспоминай былое, — напутствовал его Антуан. — Удачи!
Пока Жюстен прокручивал эти слова старого мельника в голове, взгляд его темно-карих глаз скользил по башенкам замка. Из его укрытия хорошо просматривался залитый солнцем луг, площадка перед конюшнями и окна просторной кухни.
— Что я вообще тут делаю? И ни души вокруг… Хотя я все равно не осмелюсь ни к кому из нынешней прислуги подойти и поговорить…
Но что-то его удерживало на месте. Галант, жеребец Лароша, дремал в тени деревьев, из чего Жюстен заключил, что владелец усадьбы дома, в стенах старинной крепости.
Еще пара минут тягостных сомнений — и на аллее под чьими-то легкими шагами захрустел гравий. Жюстен осторожности ради присел на корточки. Идущий весело насвистывал, а потом и завел песенку. Женщина с корзинкой в руках… И ее тоненький голос был ему знаком.
— Мариетта!
Имя вырвалось у Жюстена помимо воли. Еще бы, молодая прачка одаривала его своими ласками задолго до приезда Элизабет в Шаранту.
— Кто здесь? — спросила та, замерев на месте.
Он пригляделся к ней через листву. Бывшая возлюбленная ничуть не переменилась. Белокурые волосы по- прежнему убраны под ленту на затылке, розовая блузка выглядит несвежей.
— Мариетта, иди сюда! — позвал он. — Это я, Жюстен!
И показался ей, чтобы не боялась. Ее личико осветилось радостно-удивленной улыбкой.
— Надо же, вернулся! — воскликнула она, подойдя поближе. — А почему прячешься? В щечку поцелуешь?
И она со снисходительным видом подставила ему щеку. Жюстен дружески ее чмокнул, хотя прикосновение к теплой девичьей коже его все-таки взволновало.
— Только теперь без глупостей! Я замужем за Бертраном, помнишь его?
Он похлопал по травке, приглашая ее присесть. Молодая женщина с чинным видом пристроилась с ним рядом.
— А, незабвенный Бертран! Он свое уже отслужил?
— Комиссовали, и, когда отец умер, все досталось ему, моему суженому, — и надел земли, и дом. Конечно, свекровь плешь проедает, но я получила что хотела. Даже сына родила, Альфонса. На Рождество ему стукнет годик.
— Рад за тебя, Мариетта. Ты же теперь не работаешь в замке? Помнишь, сама говорила, что после замужества никого обстирывать не будешь.
— Как же, работаю на мсье Лароша. Мать — та устроилась в другом доме. И Бертран каждому лишнему су рад.
Мариетта замолчала, задумалась. На лбу у нее поблескивали капельки пота — стояла сильная жара. От мускусного запаха ее тела у Жюстена проснулось желание. Он то и дело поглядывал на ее шею и грудь, сколько ее было видно в открытом вороте блузки. После многомесячного воздержания сдерживать телесные порывы было ох как нелегко… Смущенный, Жюстен отломил веточку с куста бирючины.
— Я завтра уезжаю. На поезде в Вуарт. До Сент-Этьена, где расквартирован полк, два дня пути.
— Не представляю, где это, — отозвалась молодая женщина. — Ты насовсем в солдаты?
— Нет, у меня срочная служба. Сент-Этьен — это в департаменте Луара, Мариетта. Недалеко от Лиона.
— И где Леон, я тоже не знаю. Наверно, возле моря, потому что твоя Элизабет говорила, ты подался в моряки. Прошлым летом, перед моей свадьбой…
Трудно было представить, зачем Элизабет понадобилось придумывать эту историю с морской службой. Тем временем Мариетта продолжала:
— Она дала денег на красивое платье, еще подарила браслетик и два золотых луидора.
— Это дело хорошее. Кстати, ты знаешь, что она тоже замужем и сегодня уплывает в Америку?
Как Жюстен ни старался, отчаяние явственно улавливалось в его голосе. Он вздрогнул, когда Мариетта неожиданно обвила руками его шею и жадно поцеловала в губы.
— Ты мне нравился, — призналась молодая женщина, с трудом переводя дух. — Всегда нравился, Жюстен. Если хочешь, чуть позже увидимся!
— А Бертран? А твой малыш? — возразил Жюстен, борясь с пожиравшей его похотью. — Нет, Мариетта, не надо.
Уязвленная, она хотела было встать, но он удержал ее за руку.
— Ты в замок? — спросил Жюстен.
— А куда же еще, глупый? По вторникам хожу стирать рубашки мсье Лароша.
— Тогда у меня к тебе большущая просьба, Мариетта. Можешь раздобыть фотокарточку Элизабет? Для меня это была бы огромная радость. Наверное, я больше никогда ее не увижу. А так будет память…
— Так сам и иди! — возмутилась Мариетта. — Говорят, ты сын хозяина, бери что хочешь.
— Мариетта, ну пожалуйста! У меня свои резоны не попадаться Ларошу на глаза, отец он мне или нет!
Молодая женщина долго смотрела на него, рассерженно вздыхая — как, впрочем, и всегда, когда что-то было не по ней.
— Ну ладно, попробую! Но в гостиную мне хода нет, и хозяин запирает все комнаты на ключ. Если меня застанут шныряющей по дому, крику будет!
Я уж не говорю о том… — она осеклась.
— О чем, Мариетта? — моментально вскинулся Жюстен. — Ларош поднял на тебя руку?
Глаза у молодой прачки моментально заблестели, и она смахнула слезинку.
— Старый хрыч! В него будто дьявол вселился! Взял меня силой этой весной, и с тех пор отказать ему я не смею. Этой змеи, новой горничной Алин, видно, ему не хватает. Уложил ее в свою постель, и эта рыжая потаскуха теперь корчит из себя госпожу. В прошлый вторник, представь, приносит мне в стирку свое исподнее! Я разозлилась и как швырну его ей в морду! А хозяин — тот только хохочет.
Ощущая, что начинает ненавидеть Лароша, Жюстен в то же время искренне сочувствовал Мариетте. В деревне ее, конечно, считали легкодоступной еще в те времена, когда они с ней весело проводили время в конюшне. Но, если задуматься, она всего лишь делала, что хотела, а ханжи такого не прощают… Притянул ее к себе, стал утешать:
— Ларош не имеет никакого права тебя принуждать. Не ходи к нему, работай преспокойно на своей ферме. Помогай мужу, заботься о ребенке.
— Если я тебя послушаю, то получу взбучку уже от Бертрана! Не вмешивайся, куда не надо, Жюстен. Я пока что справляюсь. И лишней денежка не бывает!
— Мариетта, мне тебя жаль! Ты мне тоже очень нравилась. Ты была мой лучик солнца, когда приходила утром ко мне в конюшню. И мы, если помнишь, не скучали… Я даже обещал жениться, если ты понесешь.
— Ты хороший парень, я знаю. Все, хватит болтовни, мне пора! Может, и получится стащить для тебя фотокарточку. Поджидай меня сегодня ближе к ночи за конюшнями. Коля', новый конюх, рано ложится, так что ты с ним не столкнешься. Хоть попрощаемся по-людски…
Она вскочила на ноги, одернула юбку. Жюстен понял, что дальнейшие уговоры бесполезны. И еще больше разозлился.
— Если этот мерзавец и правда мой отец, будь он проклят! — сквозь зубы проговорил он.
Ричард, взбешенный и крайне встревоженный, мерил шагами площадку перед сходнями для пассажиров первого класса. И без конца поглядывал во все стороны в надежде, что Элизабет вот-вот появится. Бонни стояла в метре от него, бледная как полотно.
Молодую женщину поджидали не они одни. Матросы на палубе уже начали терять терпение. Жан Дюкен разговаривал с ними, в то же время высматривая племянницу на набережной.
Двигатели парохода ревели в его стальном нутре, из труб вырывался дымок: еще немного, и «Гасконь» снимется с якоря. Прозвучал третий гудок. На палубах было очень шумно: толпящиеся вдоль заграждений пассажиры громко прощались с провожающими, махали платочками. То была настоящая какофония криков, смеха, рыданий.
— Да где же она? — выкрикнул Ричард в отчаянии.
— Понятия не имею, — печально отозвалась Бонни. — Наверное, что-то случилось. Не дай бог, на нашу девочку напали, как когда-то на ее бедного отца. Только б история не повторилась!
— Не болтайте глупости! Вам было велено глаз с нее не спускать! — вскинулся молодой муж. — Вы во всем виноваты!
Американец, чье лицо блестело от пота на неумолимом солнце, нервно взъерошил свои черные волосы. Выслушав Бонни, он уже сбегал к лавке антиквара, однако нашел ее запертой, с опущенными защитными решетками. Узнав, что племянница задерживается, Жан прочесал окрестности, в том числе похожие на лабиринт складские кварталы.