Мари-Бернадетт Дюпюи – Лики ревности (страница 55)

– Хорошо, малыш, сделаю все, как ты просишь, – согласилась Люсьена, для которой, учитывая ее робкую натуру, такая поездка была сродни подвигу. – Погоди, возьми-ка батарейку[46], посветишь себе во дворе!

Взвинченный до предела, юноша поспешно замотал голову шарфом и вышел. В свете фонарика туман рассы́пался мириадами сверкающих искр. Арман без труда нашел дорогу к сараю. Все его мысли крутились вокруг Изоры и чего-то неизвестного, что могло с ней приключиться.

В подсобные помещения на ферме было проведено электричество, и Арман включил свет одновременно и в конюшне, и в сарае. Лошади зашевелились, жеребец звонко заржал.

– Успокойтесь! – прикрикнул юноша на лошадей. – Эй, Фантош, тебе придется сегодня еще поработать – свозить хозяйку в Феморо!

Он не забыл тех лет, когда они со старшим братом Эрнестом помогали отцу. Арман обладал теперь ограниченным полем зрения, однако компенсировал свою ущербность возросшей ловкостью и живостью движений. Все его жесты были точны и эффективны.

Мать прибежала, когда он уже надевал на кобылу сбрую, – в потертой бархатной шляпке и зимнем пальто из того же материала и столь же поношенном.

– Как я сумею хоть что-то рассмотреть в тумане? – жалобно пропищала Люсьена.

– Фантош знает дорогу. Надеюсь, мама, что домой вы вернетесь вместе с Изорой.

– Я тоже надеюсь: одной ехать страшно.

Люсьена вошла в сарай. Она нервно пинала ногой соломинки на полу, как вдруг заприметила возле кипы сена небольшой коричневый предмет. Не проронив ни слова, она подошла посмотреть, что бы это могло быть.

– Арман, смотри-ка, сумка твоей сестры! – воскликнула она. – Вот растяпа! Наверное, бросила ее здесь утром, когда кормила лошадей!

– Дай сюда!

Проверив содержимое кожаной сумочки, Арман обнаружил использованные билеты на поезд и дилижанс.

– Мам, Изора приехала в Феморо в половине шестого, как и планировала, и она приходила домой. Похоже, как раз тогда, когда наш мерзавец отец бродил вокруг конюшни… Пойду его разбужу! Пусть объяснит, что здесь произошло!

– Арман, не надо, прошу тебя! Вы снова поцапаетесь!

Однако сын уже шел к дому, не обращая внимания на ее мольбы.

Жюстен Девер мерил шагами просторный кабинет, отведенный ему Обиньяком и располагавшийся в дальнем конце коридора, довольно далеко от комнаты, где сейчас спала Изора. Антуан Сарден с любопытством наблюдал за передвижениями начальника.

– Что-то вы разнервничались, шеф! – констатировал он. – Не портите себе кровь, мы уже связались с капралом жандармерии в Фонтенэ-ле-Конте, и он со своими людьми приедет, когда им назначено.

– Что, если я совершаю ошибку? – сухо возразил Девер. – Мы могли бы и сами арестовать Амброжи, не обращаясь за помощью к жандармам. Правда, этот тип наверняка настороже, так что лучше проявить предусмотрительность.

– Особенно если у него при себе пистолет. Зато скоро мы закроем дело и вернемся к цивилизации!

– Сарден, разговорчики! Хотите совет? Ложитесь лучше спать, мне в тишине лучше думается. А поразмыслить есть о чем. И не спешите радоваться: у нас нет доказательств, что бригадира застрелили из пистолета мсье Амброжи.

– Ладно, шеф, оставлю вас наедине с размышлениями!

Заместитель полицейского инспектора поморщился. Марсель Обиньяк выделил ему закуток с раскладной кроватью, очень неудобной. Счастье еще, что там есть печка.

– Ступайте, Сарден, и заведите будильник на пять утра!

Оставшись один, Жюстен раскурил сигариллу и снова принялся ходить взад-вперед по комнате. Ему не терпелось перейти в активным действиям, отделить правду от лжи. Особенно беспокоил один вопрос. «Откуда Изора узнала о пистолете? Скорее всего, от младшего Маро. Тома – зять подозреваемого. Но если он что-то и знает, разве стал бы рассказывать Изоре? Мне показалось, он умный парень, такого промаха не допустил бы. Наверняка это младший из братьев – слепой, которого она называет своим женихом!»

Помимо желания изобличить, наконец, убийцу бригадира Букара, имелись и другие причины для беспокойства. Сведения, полученные от Изоры, крайне важны, но проговорилась она случайно, только потому, что была пьяна и валилась с ног от усталости. «Готов поспорить, завтра, очнувшись, девочка меня возненавидит!»

В итоге он решил, что пора разбудить Изору и отвезти ее либо на ферму, либо, если она не захочет видеть родителей, в дом священника. Девер прошел по длинному коридору, но у дверей остановился. Никак не мог заставить себя войти – слишком часто билось сердце. Он вдруг ощутил странную, чуть ли не болезненную слабость.

– Ну и кретин же я! – пробормотал инспектор себе под нос. – Черт знает что со мной творится!

Через мгновение он уже смотрел на спящую Изору. Приглушенный золотой свет маленькой лампы падал на ее молочно-белое личико, подчеркивая элегантные дуги бровей. Деликатные розовые губы по-прежнему хранили капризное, как у обиженного ребенка, выражение, которое так будоражило его.

«Неужели вы все-таки родились под несчастливой звездой, мадемуазель Мийе?» – спросил он себя, с ужасом отмечая следы от ударов. Он отлично знал, что девушке пришлось стерпеть, если на нежном женском личике появились такие отметины. Однажды, еще на заре карьеры, его самого сильно избили в парижских трущобах.

В конце концов он присел возле лампы, как если бы собирался бодрствовать около нее всю ночь. В Девере боролись два чувства – логика и влечение к Изоре. «Я обязан отвезти ее к кюре! На кону – ее репутация, которую нужно сохранить, поскольку осенью девушке предстоит стать учительницей здесь, в Феморо! Но как же славно она спит. И выглядит такой безмятежной! Решено: в четыре я ее разбужу. Главное, чтобы никто из местных зевак не увидел, этого будет достаточно».

Решение показалось приемлемым, и Девер снова погрузился в размышления. Элементы и факты нынешнего расследования перемежались с личными воспоминаниями. Он припомнил визит к мерзкой вдове Виктор, предполагаемой случайной любовнице Бастьена Мийе, и в нос ударил запах разлагающегося трупа совы, прибитого к дверям сарая. В памяти всплыли картинки из детства, проведенного в Париже. Вспомнились игры со сверстниками на наклонных улочках Монмартра… Отец, вот уже десять лет покойный, был по профессии военным, мать, мягкосердечная и ласковая, – домохозяйкой. Как и тысячи других женщин, она всю войну дрожала за своего единственного сына. До сих пор сожалела, что он выбрал такую работу, и писала ему дважды в неделю. «Милая мама, ты бы предпочла, чтобы я остался в Париже, но меня тянуло в провинцию, – думал он. – Я бы хотел уже завтра привезти к тебе Изору Мийе и попросить, чтобы ты ее приютила. Она открыла бы для себя новые грани жизни – радость свободы и все прелести столицы!»

Таков был ход его мыслей, когда в дверь постучали. Прикидывая, кто бы это мог быть, он пошел открывать. На пороге стоял Антуан Сарден.

– Простите, что беспокою, шеф, но у меня закончилось курево. Может, угостите? Никак не могу уснуть. Обычно сигарета помогает, понимаете?

– Нет. Не знал, что табак используют в качестве снотворного, но охотно вас выручу. Стойте на месте, коробка с сигариллами в кармане куртки.

Инспектор слишком поздно заметил, что Сарден вошел в комнату следом за ним. Увидев на диване Изору, молодой полицейский причмокнул. Со своего места он не мог разглядеть, спит девушка или просто прилегла.

– Черт! Вижу, я вам помешал! – стушевался он. – Простите, шеф. А я все не мог понять, откуда вы узнали о пистолете Амброжи! Оказывается, от своей подружки Изоры… Я заметил, как вы на нее смотрели.

Жюстен с недовольным видом протянул коллеге сигариллу и пригласил к выходу, а потом и сам вышел за ним в коридор.

– Никому ни слова, что мадемуазель Мийе была здесь, – сухо распорядился он. – Ваша догадка верна. Она дала показания и, как я полагаю, нуждается в защите, пока Амброжи не арестуют. Вдобавок ко всему ее избил отец. Так что подружка она мне или нет, без присмотра я ее не оставлю. Пусть пока спит.

– Понятно. Инспектор, прошу меня извинить. И спасибо за сигару!

Девер был взбешен. Он не знал в эту зимнюю ночь, что неприятности только начинаются.

Сон не шел к Гюставу Маро. Он лежал и смотрел на вертикальную линию, прочерченную на занавесках лучом уличного фонаря – Онорина имела привычку не закрывать плотно на ночь ставни. Пожилой углекоп был расстроен и озабочен. Не успел он вернуться от Станисласа Амброжи, как супруга завела еще один тягостный разговор. Их малышка Анна обречена, и ее скоро не станет. Он упрекал себя в том, что слишком редко навещает дочь, но, правда, часто пишет короткие письма с уверениями, что крепко любит и постоянно думает о ней. Набожный по натуре, он мог бы еще добавить, что регулярно ходит в церковь молиться о ее выздоровлении – каждое воскресенье, вечером, когда там уже никого нет.

Это жестокий удар, хотя, честно сказать, он потерял веру в то, что дочка поправится, много месяцев назад. И вот, оглушив его плохой новостью, жена вдруг с очевидным воодушевлением заговорила о планах на Рождество, и Жером ее поддержал. Речь шла о том, чтобы снять на праздники дом в Сен-Жиль-сюр-Ви. «Странная идея и, конечно, подала ее Изора Мийе – большая оригиналка, у которой в голове одни романы, а в книжках все получается само собой!» – воспротивился он тогда, сам не понимая, почему не задумываясь посчитал план нелепым. Теперь же он пытался разобраться.