Мари-Бернадетт Дюпюи – Лики ревности (страница 34)
«Я его знаю, я точно его знаю! – пыталась сообразить она. – Я где-то видела эти руки!»
Она внимательно окинула взглядом внутреннее убранство комнаты. На узком столе стояла печка-спиртовка и две бутылки – одна с молоком, другая – с вином. В глубине – откидная койка с матрацем, на которой спал отец, когда ходил сюда рыбачить.
Изора вздрогнула и отпрянула от окна: мать обошла вокруг стула и склонилась над незнакомцем – нежно потрепала его по колену, а потом по руке.
– Будь сильным…
Она произнесла это шепотом, однако Изора услышала. Конечно, такая фраза могла бы прозвучать из уст любовника или любовницы, изнывающих в разлуке, которую незаконность их отношений делала неизбежной, но в голосе Люсьены было столько отчаяния, столько нежности, что предположение никуда не годилось.
Внезапно мужчина выпрямился и встал так, что его лицо попало в ореол света. Изора открыла рот, чтобы закричать от ужаса, но не смогла – шок был настолько силен, что у нее перехватило дыхание.
Чудовище! Она увидела лицо монстра – безобразное, покрытое шрамами, в котором не осталось ничего человеческого. Красноватая масса, на которой поблескивал один-единственный полуприкрытый глаз… А потом это существо произнесло несколько слов низким голосом – голосом, внезапно вернувшимся из прошлого. Изора сорвалась с места и побежала, петляя, как испуганный зверек: «Мама, никаких сил не осталось…»
Бастьен, который уже начал терять терпение, увидел, как дочь, спотыкаясь, несется по тропинке. Он спрыгнул на землю, закинул ружье за плечо и бросился навстречу.
– Ну?
Явный испуг Изоры оправдал худшие ожидания. В бледном свете луны, которая отражалась в тумане, подобравшемся к бричке совсем близко, девушка была похожа на привидение.
– Да скажи хоть слово! – потребовал мужчина.
Он готов был поверить, что Изора видела мать в объятиях чужого мужчины, иначе откуда эта конвульсивная дрожь и страдальческое выражение лица?
–
– Вам нужно пойти, отец, – выговорила, наконец, девушка. – Но только без ружья. Ружья не надо! Отец, ваш сын вернулся, мой брат… Арман! Это его, несчастного, мама прячет в вашей хижине! У него такое лицо… Он теперь не похож на человека!
Новость сбила фермера с ног. Со звериным рыком он отшвырнул ружье и через мгновение уже бежал по тропинке, раскинув руки и испуская короткие возгласы, от которых у Изоры замирало сердце.
Нетвердой походкой девушка подошла к двуколке. Она гладила лошадь, а в голове звенели два ужасных слова – «гель касе»[40]. Так называли солдат, которые вернулись с фронта обезображенными.
– Арман… Нет, это невозможно! – прошептала Изора, вспоминая, каким был брат в день мобилизации – красивый парень со светло-карими глазами и чуть насмешливой улыбкой, чьи светло-каштановые кудри только что обрил поселковый парикмахер.
Следом за этой картинкой возникла другая, от которой замирало сердце и к горлу подкатывала тошнота. Не лицо, а какое-то месиво – носа нет, всюду шишки и впадины, и только один глаз остался цел… Еле передвигаясь от внезапной слабости, она взобралась на сиденье, сжалась в комок и горько разрыдалась, все еще не желая верить в то, что видела.
«Сейчас я проснусь в доме у Маро, – пыталась успокоиться Изора. – Отец не приезжал за мной, и я не заглядывала в окно хижины! Будет утро, я выпью горячего кофе с булкой…»
Она хотела забыть о реальности, но достаточно было открыть глаза, чтобы различить мельчайшие детали в отделке коляски, а чуть дальше – темные стволы деревьев. Первое, что почувствовала Изора, – сочувствие к брату. Затем на смену пришла бесконечная жалость ко всем солдатам, которые умерли, защищая родину, и к тем, кто вернулся домой с непоправимо искалеченными телами и душами.
Жером Маро был одним из них. Впервые Изора осознала, как велико его несчастье. «Я могу любоваться розовым рассветом, цветами и лошадьми, галопом несущимися по лугу; я имею возможность читать, смотреть на огонь в очаге, ведь он такой красивый, – причем настолько часто, как захочу. А он, такой молодой, живет в темноте. И Арман, наш бедный Арман! А бедная Женевьева, которая все еще ждет, до сих пор любит… Какой ужас!»
В то же самое время на расстоянии двух сотен метров Арман Мийе, запинаясь от волнения, говорил отцу:
– Папа, никто не должен знать! Ни одна живая душа не должна меня видеть! Поклянись, что никому не расскажешь, или я повешусь!
Когда фермер бурей ворвался в хижину, Люсьена вскрикнула от испуга, а узнав супруга, окончательно сникла. Все ее усилия пошли прахом – она намеревалась держать сына вдали от окружающего мира на протяжении многих месяцев…
– Боже, только не это! – воскликнула она. – Прости меня, Арман! Я ничего ему не говорила.
– Арман? – выдохнул Бастьен при виде кошмарной маски, в которую превратилось лицо младшего сына.
Однако думал он недолго: не помня себя от радости, отец крепко обнял свое дитя, прижал к сердцу.
– Ты живой, мой мальчик! Ты с нами, дома! Остальное – ко всем чертям! Понятно, почему ты сидишь тут, на болотах – не хочешь показываться местным. Как не понять… Но теперь мы заберем тебя домой. Тебе будет лучше в своей комнате. Сестра тебя уже видела.
В ответ он услышал эхо свистящего дыхания, сопровождаемого характерными вздрагиваниями: Арман плакал.
– Изора меня видела? – переспросил он.
– Я отправил ее вперед – посмотреть, чем занята ваша мать. Я-то, дурак, решил, что моя Люлю наставляет мне рога, и разозлился. Ох как разозлился!
Не в силах совладать с эмоциями, Бастьен Мийе еще крепче сжал сына в объятиях и тоже заплакал.
По прошествии часа хижина на болотах снова опустела, и в окошке не мелькал огонек. Зато в фермерском доме все было по-другому. Люсьена развела веселый огонь в очаге, а Изора убежала стелить брату постель. Глава семьи раздавал указания, и никто не смел ему перечить, даже Арман.
Поставив локти на стол, молодой человек с горечью осматривал обстановку, в которой вырос. Отец уже открыл бутылку сидра и теперь суетился у буфета, как заправская хозяйка: доставал стаканы, искал на дальней полке коробку с печеньем.
– Ты пришел живым с этой бойни, сынок! – твердил Бастьен. – Только что ж ты так задержался?
– Расскажу, когда Изора спустится. Папа, мне трудно говорить из-за челюсти. Может, отложим разговор до утра?
Бастьен махнул рукой, соглашаясь. Он ни на миг не сводил с сына глаз. Если не считать обезображенного лица, Арман выглядел вполне здоровым. Он был молод и вынослив. «Руки крепкие, ноги сильные, – рассуждал фермер. – Будем работать вместе! Мало-помалу соседи привыкнут к его внешности, а если кто осмелится сказать хоть слово, я запихну его гаду обратно в глотку!»
В большую комнату вернулась Изора – бледная как полотно, с носовым платком в руках.
– Я проветрила комнату и застелила кровать, – тихо отчиталась девушка. – Арман, ты просил платок – вот, держи!
– Спасибо! Ты стала красивой девушкой, сестричка.
Это ласковое, неслыханное ранее «сестричка» привело Изору в смятение. Не глядя на брата, она поспешила поднести ему платок и присела у очага.
– Я видел тебя, и не раз, в Ла-Рош-сюр-Йоне, – продолжал Арман. – Узнал, что ты там живешь.
– Откуда? – удивилась девушка.
– Расскажи ей, мам!
Юноша обтер носовым платком свои деформированные губы. Если следовать медицинской терминологии, «люди, получившие ранение в область лица и в голову», часто страдали от избыточного слюноотделения, причиной которого была ограниченная подвижность челюстей. Арман не стал исключением; как и многие товарищи по несчастью, он попал в отделение больницы, в просторечии именуемое отделением слюнявых.
– Арман много месяцев был на лечении. Доктора пытались восстановить лицо, делали пересадки, но ничего путного из этого не вышло. Он скрыл от нас, что жив, потому что стеснялся своего вида. А потом, в начале ноября, все-таки решил вернуться. Только предпринял некоторые меры предосторожности. Сначала написал однополчанину, лишившемуся обеих ног, который живет в Вуване, чтобы тот навел справки о нас.
– Так, сестричка, я и узнал, что ты выучилась и теперь работаешь воспитательницей в частной школе господ Понтонье в Ла-Рош-сюр-Йоне, – перебил мать Арман. – Еще я узнал, что Эрнест погиб в числе первых. Бедный мой брат!
– Так это ты за мной следил? – догадалась Изора.
– Конечно, я! Заматывал лицо шарфом, надвигал пониже шляпу. И ни разу не осмелился подойти. Вернуться домой – большое счастье, но при условии, что ты не боишься напугать до смерти близких!
– Арман и мне прислал письмо, – добавила Люсьена. – Господи, что со мной было, когда я увидела его почерк! Он назначил мне встречу в хижине на болотах. Рассчитывал пожить там несколько месяцев, а я каждую ночь приносила ему еду и все остальное, что могло понадобиться. И ты ни в чем не нуждался, правда, сынок? А какое счастье для меня – разговаривать с ним, прикасаться… Сынок, для матери главное – когда ее дети рядом!
– И для отца тоже! – поспешил заверить сына Бастьен.
Изора оцепенела от обиды. В войну она была для родителей козлом отпущения, и Люсьена Мийе проявляла к ней не больше ласки и заботы, чем ее супруг. И вся родительская любовь, вся радость – они предназначались лишь для Армана. Больно признавать, как мало она для них значит. Однако Изора запретила себе плакать.