Мари Бенедикт – Одна в мужской компании (страница 5)
— Полагаю, вы и свою дочь научили прекрасно играть, — сказал он.
— Собственно говоря… — нерешительно проговорила мама.
Я понимала — мама не в силах заставить себя похвалить мою игру. Она требовала полного совершенства и всегда оставалась недовольна моими стараниями, так же как и моей внешностью. Она как будто считала, что я родилась красивой нарочно, исключительно ей назло.
— Вы видели еще какие-нибудь новые спектакли в этом месяце, герр Мандль? — Я постаралась отвлечь внимание от мамы, которая была явно не в своей тарелке, и перевести разговор на более общую тему. Не хотелось, чтобы мама стала заполнять паузу нервической болтовней, да еще нелестной для меня.
Мандль перевел свои карие глаза на меня, встретившись со мной взглядом.
— Правду сказать, фройляйн Кислер, после вашего исполнения роли Сисси мне не хочется даже смотреть на других актеров и актрис. Я хожу только в Венский театр.
От такого напора мне стало неловко и очень хотелось отвести глаза. Но я чувствовала — он хочет видеть во мне не застенчивость, а силу. Поэтому я выдержала его взгляд и произнесла те слова, которых требовал этикет:
— Вы слишком льстите мне, герр Мандль.
— Я искренен в каждом слове, и каждая роза досталась вам заслуженно.
Мама пришла в себя и проронила фразу, отрепетированную несчетное количество раз, начиная с самого моего детства. Я слышала ее постоянно, стоило кому-то назвать меня хорошенькой, похвалить мою фортепьянную игру или актерское искусство, и особенно, когда папа объяснял мне устройство автомобильного двигателя или технологию производства фарфора.
— Избалуете вы мне девочку, герр Мандль.
Эта фраза не была шутливым и ласковым упреком, как могло показаться со стороны. Это было отражение ее искреннего чувства — я не заслуживаю, чтобы меня баловали, мне и так уже дано слишком много, хотя я — по самой внутренней сути своей — ничего хорошего не достойна.
Сумеет ли этот незнакомец расслышать осуждение, прячущееся за мамиными словами?
Если герр Мандль и уловил истинный смысл этой фразы, он ничем этого не выдал. Все так же глядя мне прямо в глаза, он сказал:
— Я бы с удовольствием побаловал ее, фрау Кислер. — Обернувшись к папе, он спросил: — Будет ли мне позволено пригласить вашу дочь на ужин?
Украдкой бросив на меня извиняющийся взгляд, папа ответил:
— Да, герр Мандль.
Глава шестая
Мы вышли из лимузина герра Мандля и едва успели войти в вестибюль отеля «Империал», как в тот же миг весь персонал обступил его. Даже известный своей разборчивостью метрдотель легендарного ресторана резво подбежал к моему спутнику, чтобы предложить свои услуги. В тех редких и торжественных случаях, когда я обедала здесь с родителями — в дни рождения и после выпуска из школы, — нам приходилось чуть ли не мольбами добиваться внимания и почти час ждать, чтобы сделать заказ. Заведение, славящееся своей изысканной кухней и надменными работниками, теперь, когда рядом был герр Мандль, было совсем другим. Но я старалась не выдавать своего изумления и разыгрывать роль искушенной женщины.
Под несмолкающие перешептывания за спиной нас проводили к столику, расположенному в самом лучшем месте, в центре зала, отделанного деревянными панелями. Я всегда считала папу успешным человеком, да так оно и было, но только теперь я поняла, что такое настоящий вес в обществе. Забавно, как отчетливо это читалось по поведению ресторанной обслуги и во взглядах других посетителей.
Розы всех мыслимых оттенков украшали стол, придавая яркости и самому залу, роскошному, но однотонному. Ни на одном из других столиков цветов не было, только бронзовые подсвечники, увенчанные горящими белыми свечами, — должно быть, герр Мандль специально заказал их для этого случая. Очевидно, он с самого начала не сомневался, что мои родители не смогут отказать ему в свидании со мной.
Герр Мандль пресек все попытки метрдотеля усадить меня и сам выдвинул мягкий стул с полосатой обивкой. Хоть я и удобно устроилась, но все же чувствовала себя неловко в том платье, что выбрали мы с мамой. В зеркале оно казалось простым и достаточно скромным. Но здесь все дамы были разодеты по последней моде — в платья, сшитые из тонких полосок дорогой ткани, украшенных сверкающими нитями. Рядом с ними я выглядела просто монашкой.
Мандль деловито осведомился, что мне нравится из еды и какое вино я предпочитаю, а затем спросил:
— Вы не будете возражать, если я сам сделаю для вас заказ? Я здесь часто бываю и имею кое-какое представление об их лучших блюдах. Мне бы очень не хотелось, чтобы вам пришлось разочароваться.
Многие мужчины брали заказ на себя, даже не спрашивая разрешения, и я оценила его любезность. Однако я понимала, что слишком уж покорно соглашаться не следует: он был сильный человек, и мне тоже следовало продемонстрировать силу в ответ.
— Обычно я предпочитаю заказывать сама, но на этот раз пусть будет по-вашему.
Как я и рассчитывала, мое замечание его приятно удивило. Он рассмеялся — глубоким, мелодичным смехом — и знаком подозвал официанта к столику. Заказав нам устриц и шампанское, а затем шатобриан, он завел разговор о театре. Мандль поинтересовался моим мнением о постановке и распределении ролей в последних спектаклях. Он был хорошо знаком с известными венскими режиссерами, писателями и актерами. Обычно мужчины мало знали мир театра или не интересовались им. Для меня были редкостью и такой содержательный разговор, и его настойчивое желание услышать мое мнение. Это было неожиданно и приятно.
Затем мы молча ели устриц, пока он не спросил:
— Полагаю, вы уже наслышаны обо мне?
Такой прямой вопрос застал меня врасплох. Я чувствовала себя хорошо рядом с ним и на какой-то момент забыла о его зловещей репутации. Не зная, как безопаснее ответить, я решила сказать честно: его беззастенчивая прямота заслуживала такой же прямоты в ответ.
— Да, наслышана.
— И, думаю, не с лучшей стороны.
У меня засосало под ложечкой. Мы-то с родителями надеялись, что вечер пройдет без обсуждения его персоны.
— Но и не только с худшей, — с улыбкой ответила я, надеясь внести легкомысленную нотку в этот щекотливый разговор и, может быть, перевести его на прежнюю тему.
Мандль положил вилку на тарелку, аккуратно вытер уголки губ льняной салфеткой и произнес:
— Фройляйн Кислер, я ценю ваш выдающийся интеллект и не стану утверждать, что слухи, которые распространяют обо мне, ложны. Это правда, что я встречался с несколькими женщинами и что уже был когда-то женат. Верно и то, что в своей работе я иногда имею дело с политическими деятелями и движениями, которые кто-то может счесть сомнительными. Все, чего я прошу, чтобы вы предоставили мне возможность доказать, что я отличаюсь от тех, с кем веду дела, и что я более почтителен с женщинами, чем можно предположить по числу моих связей. Моя репутация — это еще не я сам.
Хоть я понимала, что мои чувства неуместны и с этим человеком следует быть очень осторожной, но все же его слова тронули меня. Я могла его понять. Я ведь тоже пыталась восстановить свое доброе имя после выхода фильма «Экстаз». Сцены с обнаженной натурой и сексом — когда режиссер ткнул в меня булавкой, чтобы вызвать на лице выражение оргазма, — стали поводом к запрету фильма в некоторых странах и цензурным изъятиям в других, и это бросило тень на мое имя. Хотя, конечно, скандал только усилил желание людей посмотреть запретный фильм. Так почему этот человек не заслуживает такого же шанса на искупление своих грехов, какого я искала для себя?
Прежде чем я успела ответить, он вновь заговорил.
— Вы, кажется, колеблетесь, фройляйн Кислер, и я был бы удивлен — может быть, даже немного разочарован, — если бы было иначе. Я не люблю играть в игры, поэтому прошу вас — пожалуйста, позвольте мне выразить мои чувства и намерения напрямую.
Я кивнула в знак согласия, хотя меня немного испугало такое предложение.
— Я не слишком религиозный человек, фройляйн Кислер. И не особенно романтичный.
Я невольно приподняла бровь и взглянула на розы.
— То есть обычно нет, — сказал он с улыбкой. Тут же его лицо снова стало серьезным. — Но когда я видел вас на сцене, в какой-то момент у меня возникло чувство, что мы знакомы. Не просто где-то встречались — на какой-нибудь светской вечеринке, — а будто я знал вас всегда. Это случилось перед самым вашим выходом на поклон: на несколько секунд вы перестали быть императрицей Елизаветой и стали собой. Вот тогда я и почувствовал, что знаю вас.
Он еще что-то говорил, но я уже не слышала. Меня так потрясло это признание, что я с головой ушла в собственные мысли.
— Это было крайне необычное ощущение для меня, и я чувствую между нами странную связь… — Он резко оборвал себя и покачал головой. — Если бы мои коллеги по бизнесу услышали меня сейчас, то решили бы, что это речь какого-нибудь слабоумного обожателя. И вы, наверное, так же думаете.
Я могла бы и дальше слушать, как он путается в словах, сидеть молча и наблюдать, как человек, который, по слухам, держит в руках судьбу всей Австрии, запинается на каждом шагу. Его поведение могло бы служить мне оправданием для отказа в дальнейших встречах. Но я чувствовала между нами какое-то необычное притяжение.