Мари Бенедикт – Одна в мужской компании (страница 4)
— Ну конечно, папа. Это во всех газетах было. Я ведь не только театральный раздел читаю. И колючую проволоку вокруг здания парламента я видела.
— Тогда ты должна понимать, что таким образом Австрия, вслед за Германией, Италией и Испанией, превратилась в диктатуру. Формально мы все еще остаемся страной с демократической конституцией и двумя партиями: консервативной Христианской социальной партией Дольфуса, опирающейся, с одной стороны, на сельских жителей, а с другой — на представителей высшего класса, и оппозиционной Социал-демократической партией. Но в реальности дело обстоит иначе. Власть сосредоточена в руках канцлера Дольфуса, и он делает все для того, чтобы эта власть стала абсолютной. Ходят слухи, что он собирается запретить Шуцбунд — военизированную организацию Социал-демократической партии.
Мне стало не по себе, когда папа отнес Австрию в одну категорию с соседними фашистскими странами, а ее лидера — в один разряд с Бенито Муссолини, Адольфом Гитлером и Франсиско Франко.
— Кажется, я еще не видела, чтобы об этом писали вот так прямо, папа.
Я знала, что Австрия со всех сторон окружена фашистскими диктаторами, но считала, что в нашей стране такие люди не стоят у власти. По крайней мере, пока.
— Может быть, в газетах ты и не видела слово «диктатор», но это именно то, что теперь представляет собой канцлер Дольфус со своим Хаймвером. Эта полувоенная организация успешно заменяет ему личную армию. Ведь, как ты знаешь, после договора об окончании Мировой войны возможность Австрии формировать войска была ограничена. Официальный глава Хаймвера — Эрнст Рюдигер Штаремберг, но за ним стоит его близкий друг и коллега по бизнесу, Фридрих Мандль. Он обеспечивает все военные нужды Хаймвера и, по всей видимости, участвует также и в разработке стратегии.
Когда папа вдруг стал читать лекцию о политике, я решила было, что его занесло куда-то в сторону, но теперь я поняла, к чему он ведет — к герру Мандлю. Теперь становилось ясно, какого рода власть сосредоточена в руках этого человека.
— Я понимаю, папа.
— Не уверен. Это ведь еще не все, Хеди. Ты, конечно же, читала в газетах, что Адольф Гитлер в январе стал канцлером Германии.
— Да, — ответила я, и мама встала, чтобы налить себе еще шнапса. Обычно она ограничивалась одной рюмкой — потягивала из нее потихоньку весь вечер.
— А тебе известно об антисемитской политике, которую Гитлер проводит в Германии?
Я лишь мельком пробегала статьи на эту тему: мне как-то не приходило в голову, что это имеет какое-то отношение к нам. Но признаваться папе в своем невежестве не хотелось, и я сказала:
— Да.
— Значит, ты знаешь, что как только нацисты пришли к власти, они объявили официальный бойкот еврейских предприятий и запретили неарийцам занимать должности в юридической сфере и на государственной службе. Немецкие граждане — евреи — не только подверглись жестоким нападениям, но также лишились всех гражданских прав. Прав, которыми австрийские евреи пользуются с 1840-х годов.
— Я читала об этом, — сказала я, хотя, правду сказать, просматривала статьи на эту тему очень бегло.
— Ну, тогда ты, может быть, читала и об австрийских нацистах, которые стремятся объединить нашу страну с Германией, и, как бы люди ни относились к Дольфусу с политической точки зрения, главный общий страх — что канцлер Гитлер устроит государственный переворот и захватит Австрию. Публично об этом ничего не говорилось, но до меня доходили слухи, что месяц назад канцлер Дольфус встречался с итальянским правителем Муссолини и что Муссолини согласился помочь Австрии с защитой в случае германского вторжения.
— Это, наверное, хорошо, хотя я не уверена, что Австрии следует принимать одолжения от Италии, — заметила я. — Муссолини ведь тоже диктатор, и, может быть, все кончится тем, что мы отобьемся от Гитлера, а получим Муссолини.
Папа перебил меня:
— Это все верно, Хеди, но Муссолини не проводит такую жесткую антисемитскую политику, как Гитлер.
— Понимаю, — сказала я, хотя все равно мне не было до конца ясно, что так тревожит папу. Нас-то эта политика в любом случае вряд ли коснется. — Но какое это имеет отношение к герру Мандлю?
— У герра Мандля давние связи с Муссолини. Он уже не один год поставляет ему оружие. Ходят слухи, что это он организовал встречу Дольфуса и Муссолини.
У меня закружилась голова: теперь я начинала различать ниточки, вплетавшие Мандля в эту гнусную ткань. И этот человек имеет на меня виды?
— Герр Мандль и есть тот человек, на котором держится трон канцлера Дольфуса. Но, возможно, на нем же держится и независимость Австрии.
Глава пятая
Лед позвякивал о хрусталь бокалов. Снизу, долетая до верхней площадки крутой лестницы, до меня доносился принужденный смех и неразборчивый гул светской беседы. Вот в разговоре образовалась пауза, которую тут же заполнила музыка: под опытными мамиными руками приглушенно зазвучали аккорды Бетховена. Мои родители пытались наладить отношения с Фридрихом Мандлем.
Мы договорились, что я буду ждать наверху, пока папа не позовет. Таким образом, у родителей было время поломать голову над загадкой, что же представляет собой герр Мандль и достоин ли он встречаться с их единственным чадом. Хотя все мы знали, что это чистая формальность, что отцовское разрешение было дано в тот момент, когда герр Мандль поставил свое имя под письмом к моим родителям.
У меня вспотели ладони: непривычное ощущение. До сих пор мне не приходилось так нервничать, во всяком случае, из-за мужчин. Я могла чувствовать трепет за секунду до того, как поднимется занавес на сцене, или в долгие минуты перед тем, как режиссер крикнет: «Мотор!», но из-за свиданий — никогда. Молодые люди меня не пугали. Во всех прошлых романах я всегда брала над ними верх, с легкостью завязывая и разрывая любовные связи. Я относилась к ним как к объектам, на которых можно попрактиковаться в тактике хамелеона, как к кирпичам, из которых строила свою актерскую карьеру.
Я поднялась с кушетки, на краешке которой сидела, и в сотый раз встала перед большим зеркалом. Мы с мамой обсуждали, как лучше одеться для этой встречи. Ничего слишком провокационного — не то у него может сложиться неверное впечатление обо мне, и ничего чересчур детского — не то он может обидеться, решив, что его не воспринимают всерьез. Мы остановились на изумрудно-зеленом креповом платье с широкими плечами и неглубоким вырезом, с юбкой значительно ниже колена.
Я ходила взад-вперед по комнате и напрягала слух, стараясь разобрать, о чем идет разговор внизу. Какие-то обрывки долетали, но невозможно было понять, к чему они относятся. Раздался громкий смех, а затем папа позвал:
— Хеди, спускайся, пожалуйста, если ты готова.
Бросив напоследок еще один взгляд в зеркало, я сошла вниз по лестнице. Каблуки стучали безбожно. Папа ждал меня в дверях гостиной, и на лице у него застыла тщательно отработанная маска любезности. Я знала, что за ней скрывается тревога.
Взяв папу под руку, я шагнула через порог в гостиную. Мама сидела на диване и поглядывала на герра Мандля с опаской. Что же касается моего визитера, мне был виден только его аккуратно причесанный затылок.
— Герр Мандль, позвольте представить вам мою дочь, фройляйн Хедвиг Кислер. Думаю, вы с ней знакомы, хотя официально ни разу не встречались.
Папа тихонько подтолкнул меня вперед.
Мама и герр Мандль одновременно поднялись, и он повернулся ко мне лицом. После всех этих грязных слухов — и о политике, и о женщинах — я ожидала увидеть нечто омерзительное. Я даже собрала в кулак свое мужество, думая, что оно мне понадобится. Мужчина отвесил мне церемонный поклон, затем наши взгляды встретились, и его вид показался мне неожиданно привлекательным. Не столько даже в смысле внешности, хотя он был и красив какой-то утонченной красотой, в своем безупречном темно-синем костюме английского покроя со сверкающими запонками на манжетах, но главное — привлекало исходящее от него ощущение силы и уверенности. Это был уже не мальчик, а мужчина, не чета моим прежним воздыхателям.
Он первым начал разговор:
— Это большая честь, фройляйн Кислер. Я поклонник вашей игры, как вам, думаю, уже известно.
Щеки у меня вспыхнули, что тоже случалось со мной крайне редко.
— Спасибо за цветы. Очень красивые и… — я не сразу подыскала нужное слово, — изысканные.
— Они лишь бледное отражение моего восхищения вашей игрой.
Гладкие слова так и лились у него изо рта.
В комнате повисло неловкое молчание. Обычно у мамы, неизменно ловкой в светском общении, всегда была наготове подходящая реплика, но этот гость, кажется, всех выбил из колеи. Папа пришел на выручку.
— Герр Мандль рассказывал нам о своей любви к искусству.
— Да, — обернулся тот ко мне, — я узнал, что ваша матушка до замужества была концертирующей пианисткой. Признаюсь, я уговорил ее сыграть, хоть она и уверяла, что выступает теперь только в кругу семьи. Ее исполнение Бетховена было мастерским.
То, что мама согласилась сыграть для него, куда яснее говорило мне о том, насколько напуганы мои родители, чем папин вчерашний монолог о политических и военных махинациях Мандля. Двадцать лет назад, оставив карьеру, чтобы выйти замуж за папу, мама поклялась никогда не играть больше ни для кого, кроме родных. И со своим обычным упрямством оставалась верной этому обету до сегодняшнего вечера.