Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 49)
Я извиняюсь и удаляюсь в спальную. Утро вечера мудренее. Стук в дверь раздается как раз тогда, когда я начинаю засыпать. Сонная, я чувствую запах сигары Уинстона раньше, чем ощущаю его руку у себя на плече. Внезапно проснувшись, я резко сажусь.
– Что случилось? – спрашиваю я, сразу начиная думать о детях, затем о нашей любимой Британии. – Мы проиграли войну?
Уинстон садится рядом со мной на кровать.
– Нечто великолепное и ужасное, Котик.
– Кончай говорить загадками. Скажи напрямую.
– Мы с Гилом только что имели телефонный разговор с Рузвельтом. Больше мы не одни в этой войне.
– Тебе удалось, наконец, убедить Рузвельта? – восклицаю я.
– Хотелось бы приписать это моему ораторскому искусству, Котик, но, чтобы загнать американцев в одну с нами лодку, потребовались японцы.
Он слишком возбужден, чтобы говорить ясно, так что я снова браню его:
– Говори прямо, Мопс!
– Японцы атаковали Перл-Харбор[104], американскую морскую базу на Гавайях. Америка намерена объявить войну.
Глава сорок первая
Я поднимаюсь после глубоко книксена перед королем Георгом VI и королевой Елизаветой и встречаюсь взглядом с миссис Рузвельт. Фотографии несправедливы к ней. На монохромных черно-белых газетных снимках она выглядит безвкусной со своими растрепанными волосами, неприглядными платьями и неправильным прикусом. Но ее пронзительно-голубые глаза, интеллигентные и мудрые, затягивают меня, заставляя забыть обо всем остальном, даже о мешковатом перешитом платье.
Прежде, чем познакомиться с ней официально, я должна пройти через толпу других гостей. Мы обмениваемся милыми пустыми репликами, но я не спускаю с миссис Рузвельт глаз.
Наконец, протокол позволяет мне и миссис Рузвельт немного поговорить.
– Я искала возможности познакомиться с вами, миссис Рузвельт, с тех пор как вы с вашим мужем принимали Уинстона в Белом доме в прошлое Рождество. Я буду вечно у вас в долгу, – то есть, конечно, мы все в долгу перед Америкой за то, что она, наконец, вступила в войну и сражается последние десять месяцев – это куда больше, чем прием Уинстона на Рождество, но я полагаю, что она меня понимает.
В прошлом декабре, после того, как Америка объявила о вступлении в войну, Уинстон пересек Атлантику сквозь страшные шторма и скрывался в Белом доме все декабрьские каникулы и январь. Я слышала от персонала, путешествовавшего с моим мужем, что напряжение, связанное с привычкой Уинстона к выпивке, и непривычное расписание сна и работы было почти ощутимым и испытывало терпение Рузвельтов, особенно Элеоноры, которая была трезвенницей, настрадавшись от алкоголизма членов собственной семьи. Гарри писал мне, что Уинстон старался как мог быть добродушным, но в Белом доме с его дурной едой и хозяйкой, которая не считала своим долгом опекать мужа, тем более гостей, мне даже трудно представить, как он мог себя вести. И все же Уинстон вернулся после затянувшегося визита, укрепив связи с Рузвельтом, что и было настоящей причиной встречи.
Уинстон понимал, что прочные связи могут облегчить следующие важные шаги к полной и безоговорочной капитуляции нацистов. Оба были согласны, что для достижения этой цели необходимо массивное вторжение в континентальную Европу, и при первой встрече они начали обсуждать этот многоступенчатый план. Но внутренние и внешние проблемы, касающиеся деталей плана, потребуют дальнейших встреч, как заявил Уинстон по возращении, и множество последовавших конференций стали основной точкой приложения сил и времени Уинстона. Но война не останавливалась, пока лидеры продумывали стратегию. Поначалу новые союзники разбирались с натиском японской военщины и падением Тобрука в Северной Африке, где сдались в плен тридцать тысяч британских военных, но в конце концов они успешно восстановили прежние позиции, включая важнейшую победу в Египте и закрепив за собой Суэцкий канал, а я праздновала собственную победу, сохранив здоровье в этой круговерти, придерживаясь практик, усвоенных в Чампниз.
– Как и я, миссис Черчилль. Будучи у нас в гостях, ваш супруг возносил вам хвалы, и возможность познакомиться – это возможность еще больше сблизить наши страны как союзников, – она говорит тепло, хотя я представляю, что после знакомства с Уинстоном она не питает к нему особо теплых чувств.
– Воистину, миссис Рузвельт. Прекрасно сказано.
Нас снова подхватывает прилив бездумной придворной болтовни. Когда поток ослабевает, и мы снова на миг остаемся одни, я говорю:
– Я была бы рада послужить вам гидом, пока вы будете в Лондоне. Также я счастлива отплатить вам за вашу доброту к Уинстону и приглашаю вас в Чекерс на уикенд.
– О, миссис Черчилль, вы так любезны, но вряд ли мне понадобится экскурсия по Лондону. Поскольку муж путешествовать не может, я здесь для того, чтобы служить ему глазами и ушами и оценить военную Англию, – я полагаю, что она ссылается на инвалидность мужа, если практически полный паралич можно назвать инвалидностью. Но я прекрасно понимаю, что о его состоянии не следует говорить вслух.
– Отлично. Именно такой тур я и планировала.
После ее трехдневного пребывания в Букингемском дворце с королем и королевой я провожу миссис Рузвельт сквозь серию коротких визитов. Я хочу, чтобы она увидела труды наших женщин, потому мы останавливаемся в женских подразделениях вооруженных сил, говорим с девушками зенитных расчетов. Мы встречаемся с женщинами-пилотами, водящими самолеты между пунктами дислокации королевских ВВС во вспомогательной авиационной транспортной службе. Мы посещаем оборонные заводы, где женщины работают, невзирая на вой сирен. Но, конечно, она должна увидеть непокорный британский дух, поэтому я организую поездку в разбомбленный Ист-Энд. Здесь после того, как миссис Рузвельт встречают радостными криками, мы говорим с одной пожилой парой, которая решила оставаться в развалинах своего дома днем и спать по ночам в убежище вместо того, чтобы эвакуироваться за город:
– Вот наш дом, и мы не дадим колбасникам отнять его у нас, – говорят они.
Она кипит энергией, превосходя даже меня своей неутомимостью. В последний день этой недели визитов, начинавшихся в восемь утра и длившихся до полуночи, мы планировали посетить три места: сначала ясли для эвакуированных или раненых детей, затем два расположения женской добровольной службы, которая переехала в только что разбомбленный соседний район и помогала всем – от готовки пищи до стирки. Поспевая за широко и быстро шагающей Элеонорой целый день, я совсем запыхалась, когда мы добрались до второго месторасположения женской добровольной службы, точнее, центра распределения одежды. Так меня еще никто не загонял. Глядя, как Элеонора поднимается, шагая через две ступеньки на второй этаж здания, я понимаю, что больше не могу сделать ни шага и сажусь на лестничной площадке. Заметив, что меня нет рядом, Элеонора замедляет шаг и смотрит на меня сверху мраморной лестницы.
– О, Клементайн, – восклицает она, произнося мое имя по-американски, – мне посидеть с вами?
Когда она спускается ко мне на несколько ступенек, я говорю со смехом:
– Пожалуйста, не тормозите ради меня. Элеонора, вы первый человек, загнавший меня.
Она фыркает, почти так же громко, как я сама, и я подхватываю ее смех.
– Вы не первая так говорите.
– Обычно все гоняются за мной, – одернув болотного цвета юбку, чтобы прикрыть ноги, я смотрю на нее снизу вверх. – Пожалуйста, продолжайте. Я передохну минутку и догоню вас.
– Вы уверены? – спрашивает она, но прежде, чем я успеваю ответить, она уже снова поднимается по лестнице.
Элеонора, как она просит ее называть, со своими простыми, привычными манерами и способностью раскрепощать людей, будь они рабочими, жертвами налета, американскими солдатами, репортерами или аристократами, восхищает меня. Мужчины и женщины, королевской крови или простые – она обладает уникальной способностью спокойно и целенаправленно идти по миру, держась со всеми на равных. Интересно, она всегда была такой или, как и я, научилась этому? Судя по тому, как ее принимают, и по достоинству, с которым она себя ведет, я вижу, что она самостоятельная публичная фигура, а не просто фон для своего мужа.
Пока мы едем в Чекерс на ее первый уикенд в Британии, Элеонора восхищается стойкостью нашего народа перед лицом постоянных нападений и обширным перечнем должностей, занимаемых нашими женщинами. Я польщена и говорю ей об этом.
– Это два моих первых проекта с начала войны: создание убежищ, чтобы пережить ночные налеты нацистов, и обеспечение женщин службой на важных местах. Конечно, сейчас у меня есть длинный список других проектов, обычно внутреннего значения, которыми я тоже руковожу и на которые у Уинстона не хватает времени с учетом всепоглощающих международных проблем. Не говоря уже о том, что я доверенное лицо и напарница Уинстона, хотя я уверена, что вы понимаете, каково это, – я многозначительно поднимаю бровь – мне незачем говорить Элеоноре Рузвельт обо всем, что выпадает на долю жены одного из самых влиятельных людей в мире.
Она озадаченно хмурится.
– Должна сказать, что я удивлена, Клементина.
– Чем, Элеонора? – я сказала что-то необычное? Конечно же, эта женщина, которую служащие Белого дома называют порой «мадам президент» из-за ее влиятельности, не может видеть ничего шокирующего в моем желании поставить женщин на ключевые позиции во время войны. Другие женщины – может быть, но не Элеонора. И я не могу представить, чтобы какие-то мои слова могли испугать ее.