Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 47)
Когда мы садимся за очередную волшебную трапезу, приготовленную миссис Ландемар, и поднимаем тост за наше общее дело, я обвожу взглядом комнату. Совместными с Уинстоном усилиями мы смогли воодушевить британцев на сопротивление нацистам, которое трудно было представить всего несколько месяцев назад. Скоро у нас может быть оборудование, боеприпасы, корабли и аэропланы, чтобы достичь успеха, если только мы сможем поддерживать британский боевой дух. Пока мы фокусировались только на выживании.
Взрыв смеха, словно пробившийся сквозь замерзшую землю ручей, выводит меня из задумчивости. Окинув взглядом стол, я понимаю, что Памела смеется над какими-то словами мистера Гарримана. Когда я в последний раз как следует смотрела на нее? Детское, азартное выражение лица как у игривого щенка исчезло, как и круглые щеки и мягкая, чувственная полнота ее фигуры. Она теперь почти точеная, все еще соблазнительно-женственная, и она привлекла внимание мистера Гарримана. Кажется, что она наслаждается его вниманием, даже отвечает на него. Это кажется неуместным, но как я могу запретить ей флиртовать после отвратительного поведения нашего заблудшего сына?
Неприличная мысль возникает у меня в голове: «А не поможет ли флирт Сары и Памелы с Гилом и Авереллом нашему делу?» – прежде, чем я успеваю изгнать ее. Господи, как я вообще смогла подумать о таком! Воспользоваться невинным кокетством Памелы и Сары даже ради великого блага? Какой ценой я готова выиграть эту войну?
Глава тридцать девятая
Стрелки дедовских часов в моем кабинете отказываются двигаться. Время на моих наручных часах еле ползет. Я хочу, чтобы часы и минуты шли быстрее, но день упорно цепляется за свою обычную рутину. Дойдет ли время когда-нибудь до полудня? Я заслуживаю отдыха, который он принесет.
Почему меня удивляет неторопливый ход времени сегодня? В конце концов, последние несколько месяцев я словно плыву в вязкой, застывшей воде, отчаянно ожидая хоть какого-то освобождения, чтобы подняться из глубины. Я ощущала, что швы моей сдержанности расходятся во время нашей кампании по вовлечению американцев в войну. Напряжение при формировании и поддержании этих связей – вместе с болью при наблюдении за тем, как мой муж гоняется за упрямым президентом Рузвельтом – было чудовищным. Но я чувствовала, что смогу вынести это бремя и держать твердое лицо, пока потоком идут сообщения о потерях, и я не вижу пути к окончанию этого конфликта, разве что путем еще большего кровопролития. Все хрупкое ощущение целеустремленности, возникшее вместе с возвращением Уинстона во власть, начинает угасать, сменяясь тревогой.
Как мне вернуться к моему состоянию спокойной решимости? Этот вопрос терзал меня среди бессонной ночи, и обширный сонм моих тревог запускал мне в душу свои щупальца. Я страшно хотела какой-то передышки, вроде целительного отпуска как на «Розауре», но я не могу сейчас покинуть Уинстона. Он полностью полагается на мою поддержку и совет, и наши рутинные дела и ритуалы – утешение для него. Я не буду, не могу позволить себе такой роскоши как передышка, особенно когда женщины нашей страны по-настоящему страдают, как моя бедная сестра Нелли, постоянно ждущая известий о судьбе своих сыновей. Не в то время, когда молодые люди умирают, а мой муж держит в руках их судьбы.
Но в июле Гарри Хопкинс прислал Уинстону сообщение, что Рузвельт сильно хочет встречи. Наконец-то пришла новость, которой мы ждали. Мы обрадовались этому сообщению, видя в нем очередной шаг к союзу с Америкой в этой войне.
Следующие недели были полны суматохи планирования, огромного труда по стыковке наземного, морского и воздушного путешествия под покровом секретности. Никто кроме Уинстона, меня и нескольких главных советников не знал его полного маршрута, поскольку Гитлер ничего так не хотел, как сбить Уинстона в воздухе или на море, когда тот поплывет в Америку, и объявить о своей победе.
Я пообещала себе, что, если я смогу выдержать еще одну неделю, затем еще день, затем еще час до отъезда Уинстона в Америку, я возьму необходимый мне отпуск прежде, чем сломаюсь. Ища поблизости безопасное частное заведение специально для лечения покоем, я прочла о докторе Стэнли Лифе и его уникальной работе в Чампни, оздоровительном центре в Бекингемшире. Доктор Лиф придерживается нетрадиционных, но убедительных взглядов на негативное влияние стресса и повышенной возбудимости на здоровье. Оглядываясь на мою жизнь – на времена, когда мои нервы не выдерживали и, как следствие, приводили как к физическим, так и эмоциональным недугам – я хорошо понимала это, хотя большинство других докторов, с которыми я консультировалась, так не считали. Я забронировала неделю на время отсутствия Уинстона и придерживалась моего плана, хотя Уинстон называл это дурдомом.
Дверь дрожит от удара. Пора? Глянув на дедовские часы, я вижу, что почти одиннадцать тридцать, это раньше назначенного часа. Уинстон жаждет уехать?
– Войдите, – говорю я.
В дверь заглядывает Джок.
– Премьер-министр ждет вас, мэм.
Как же изменились с тех пор мои взаимоотношения с его личным секретарем, думаю я. В прошлом он ощетинился бы, дай ему кто такое незначительное поручение, как оповестить жену премьер-министра.
– Спасибо, Джок. Где он?
– На входе в пристройку, мэм. Готов в путь.
Кивнув, я встаю из кресла, одергиваю мое светло-серое шерстяное саржевого плетения платье и следую за Джоком по коридору. Когда я сворачиваю в гардероб, я вижу Уинстона со спины, громадного человека, внешне устрашающе яростного для многих, но чувствительного Мопса внутри. Он поворачивается ко мне с мягким взглядом, и у меня сжимается сердце. С чего это я так расчувствовалась по поводу отъезда Уинстона, когда мы и прежде часто разлучались? Из-за риска, связанного с этим путешествием? Или из-за вины от того, что я жду, когда он уедет?
– Мне будет не хватать тебя, Котик, – шепчет Уинстон мне на ухо. Он тоже выглядит необычно сентиментальным, возможно, по той же причине.
– А мне тебя, Мопс, – шепчу я в ответ, и даже сейчас, когда мне нужно побыть одной, чтобы прийти в себя, я не лгу ему.
Луч утреннего солнца проникает сквозь маленькую щелку между волнующимися шелковыми шторами цвета зеленоватой морской пены на французской двери, выходящей в мой личный дворик. Изменение освещения в моей комнате пробуждает меня, и я потягиваюсь как кошка, думая, что я могла бы спать вечно. Как же мне легко в Чампни, думаю я.
Я испытываю здесь забавное чувство легкости. Оно опустилось на меня не сразу после того, как пять дней назад я вошла в это милое строение, но постепенно.
Первый раз я ощутила его, когда сменила свой гардероб из шерстяных платьев и костюмов на здешние свободные мягкие хлопковые платья – я словно освободилась, как было, когда мода перестала требовать корсета. Очередной слой последовал, когда персонал разрешил мне спать сколько хочется. Я скользнула в прохладные, глаженые простыни и спала, изгнав сном всю усталость, что терзала меня с начала войны. Последняя стадия наступила во время моих сеансов с доктором Лифом. В это время мы вели исповедальные разговоры о материнской тревожности и беспокойстве за Уинстона. Когда доктор оценил мои эмоции и объяснил их связь с моим физическим состоянием, а этого прежде не делал ни один профессиональный медик, я ощутила почти физически, что с моих плеч и спины сняли тяжесть, и грудь больше не сжимает.
С тех пор я перестала спрашивать, почему приходится оставлять семью и свои обязанности для того, чтобы прийти в себя. Я прекратила себя критиковать за неспособность приносить ощущение целостности и мира в мою каждодневную жизнь. И я больше не чувствую злости на Уинстона за то, что он потакает своей депрессии, но не способен понять – или посочувствовать – моей собственной борьбе с нервами. В конце концов, потребовались конкретно этот доктор и его лечебница, чтобы я осознала это сама и позволила себе исцелиться.
Я понимаю, что необходимо делать, чтобы сохранить это чувство спокойствия, мужество и целеустремленность. Я сделаю все, что требуется, чтобы встретить Уинстона на Кингс-кросс, когда он вернется после встречи с Рузвельтом, с новыми силами и готовая ко всему, что еще устроит Гитлер.
Глава сороковая
– Идем, Клемми, – торопит Уинстон, когда поезд подползает к концу перрона. Сегодня у нас было четыре остановки в районах, наиболее сильно пострадавших от бомбардировок, и чтобы осмысленно общаться с людьми, мы должны поторопиться.
Но я не могу сойти без головного платка на таком холоде. Я стала обматывать голову шарфом как банданой, как только увидела, что фабричные работницы по всей стране убирают волосы таким образом, чтобы уберечь их от грязи и пыли и из соображений производственной безопасности. Я ношу его так из солидарности с женщинами, поддерживающими обороноспособность страны, и мне сказали, что мои шарфы стали моей отличительной чертой, ставя меня на одну доску с британскими женщинами и показывая им мою поддержку.
– Всего минуточку, Уинстон, – отзываюсь я и выбираю простой хлопковый шарф темно-синего цвета в тон моему платью. Я оборачиваю его вокруг головы и закрепляю серьгами.