Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 36)
Ощущение безотлагательности, охватившей нацию, сподвигло к действию даже Рэндольфа, хотя не к тому, которого мы с Уинстоном от него ожидали. Уволившись с работы, чтобы присоединиться к старому полку Уинстона, четвертому гусарскому, он сосредоточился на стараниях найти себе невесту и зачать наследника на случай, если его убьют на войне. Он осыпал предложениями любую мало-мальски подходящую девушку, с которой сталкивался, – по слухам, восемь предложений восьми разным женщинам за две недели по всему Лондону, к нашему ужасу – и получил от всех громкие отказы, пока не наткнулся на Памелу Дигби. Эта чувственная рыжеволосая старшая дочь лорда и леди Дигби выросла в довольно унылом сельском Дорсете, и хотя она делала вид, что обожает ездить верхом, по первой нашей встрече я поняла, что она в восторге от возможности попасть в эпицентр власти. Даже во время поспешного венчания – вместе с множеством других британцев, чьи сыновья ждали назначения – в церкви Сент-Джон в Смит-сквер с приемом в одном из залов Дома Адмиралтейства, где невеста была в темно-синем платье, берете и такого же цвета мехах, словно не было времени для венчального платья, я видела, что ей интереснее стать просто Черчилль, чем конкретно миссис Рэндольф Черчилль. И все же эта девушка казалась мне милой, и я решила поддерживать этого нового члена нашей семьи, а в браке с Рэндольфом ей это понадобится. А мне и так хватало хлопот с Рэндольфом, чтобы еще враждовать с его женой.
– Клемми, фрегат ждать не будет, – ворчит Уинстон, пусть и тихо. Я вместе с ним спускаю на воду новый авианосец, который он упрямо называет старинным термином «фрегат».
– Вы все отослали? – спрашиваю я секретаря.
– Да, мэм. Я свяжусь с этими возможными донаторами сегодня, – кивает она, и я надеюсь, что этот важный проект в нужных руках.
Когда Уинстон получил свое назначение, я решила, что больше не буду ждать, чтобы он включал меня в свою работу, но сама найду важные проекты. На каждый спускаемый вместе с мужем военный корабль я предпринимаю проект, на который у Уинстона нет времени, но который я считаю достойным внимания – содержание родильного дома в Фулмер Чейз для солдатских вдов, к примеру. Я продвигаю достойные задачи, не желая заниматься исключительно этикетом, присутствую с Уинстоном на непростых встречах с родственниками, потерявшими своих сыновей, и устраиваю для семей погибших специальную трибуну на параде конной гвардии, например. Давнее наследие «Розауры» означает, что я не буду дожидаться приглашения войти в историю.
Я осознаю, это может оказаться нашей последней возможностью работать внутри кухни британской власти, и я не желаю упустить такой возможности. Когда я принимаю это бремя, снова становясь женой лорда-адмирала спустя почти тридцать лет, я испытываю почти неловкое ощущение опьянения и спокойствия. Странно, как я расцветаю под стрессом в кризисе, и никну под бременем нормального существования.
– Клемми, – снова нетерпеливо повторяет Уинстон.
– Иду, – отвечаю я и иду к мужу.
Я вытираю слезы Нелли своим промокшим белым носовым платком. Как же моя младшая сестренка отважно держится под грузом своей двойного несчастья, думаю я. Ее долго болевший муж Бертрам, десятилетия страдавший от ран, полученных еще во время Великой войны, четыре дня назад умер от рака, а всего через два дня она получила известие, что ее сын Джайлз попал в Норвегии в плен к нацистам. И хотя Уинстон хочет, чтобы я постоянно была у него под рукой, моя сестра заслуживает моего утешения и поддержки, поэтому я как можно скорее после известия о пленении Джайлза отправилась к ней в Хертфордшир.
– Уинстон ничего не узнал о Джайлзе? – спрашивает Нелли, ее тяжелые, черные брови бросают тени вокруг ее глаз, делая темные круги еще темнее. Как только я приехала в Хертфордшир, она стала умолять меня выяснить хоть что-то о местонахождении Джайлза, и горничная только что принесла письмо, доставленное утренней почтой.
– Во вчерашнем сообщении ничего нового, – я не говорю Нелли, что в нем не было даже упоминания о Джайлзе, только список задач, которые я должна выполнить, и вопрос о том, как лучше решить вопрос, выдвинутый консерватором Лео Эвери по поводу профессиональной пригодности Чемберлена. Присоединиться ли ему к хору парламентариев, призывающих Чемберлена уйти, или остаться, вопреки обыкновению, в стороне. Уинстона заботят именно эти вопросы в первую очередь. Увы, не Джайлз.
Я перед отъездом предупредила горящего нетерпением Уинстона, что Чемберлена вынудят уйти, это лишь вопрос времени. Тихое негодование превратилось в рев, и Уинстону следует дождаться, чтобы этот рев стал громче сам по себе, без подстегивания. Но терпение никогда не было сильной чертой Уинстона.
– Джайлз даже не был солдатом. Он был просто репортером «Дэйли Экспресс», Боже мой, – говорит Нелли. За последние два дня я много раз слышала эти сетования.
– Я знаю, Нелли, – обнимаю ее я. – Увы, мне кажется, нацистам было достаточно, что Джайлз англичанин. Мы знаем только, что Джайлз классифицирован как Prominente[80] из-за его родства с Уинстоном. Это хотя бы обеспечит ему лучшие условия содержания и какую-то защиту.
Звонит телефон, мы вскакиваем.
– Может, это насчет Джайлза? – говорит Нелли.
Молоденькая горничная Нелли, хорошенькая девушка с кудрявыми каштановыми волосами, чуть напоминающая мне мою невестку Памелу, входит в гостиную.
– Миссис Черчилль, вам звонок. Это лорд-адмирал.
Моя сестра с надеждой смотрит на меня, когда я выбегаю из комнаты в коридор, где стоит телефон. Подношу трубку к уху.
– Мопс, ты?
– Котик, – тяжело дышит Уинстон. С чего это он так запыхался? – Слава Богу, дозвонился.
– Конечно. Все в порядке?
– Нацисты начали наступление через Голландию, Бельгию и Францию с целью захватить пролив. Всего через несколько дней или недель немцы постучатся к нам в дверь.
– О, Боже, – мне становится плохо. Судя по всей секретной военной информации, которую я, конечно, знала, такое было возможно. Но я и не думала, что это случится так скоро.
– Что будем делать?
– Я только что с Даунинг-стрит. Чемберлен вызвал меня и Галифакса[81].
Сердце мое бешено колотится, и я понимаю, что не могу вымолвить ни слова. Уинстон и Галифакс – естественные соперники за пост Чемберлена, так что я догадываюсь о причине. И это тот момент, которому мы посвятили нашу жизнь? Неужели Уинстона призывают спасти страну, как он и предсказывал десятки лет назад в день нашей помолвки?
– Клемми, ты слушаешь?
– Да, Уинстон, – с трудом выговариваю я. – Я слушаю.
– Чемберлен сообщил нам, что решил оставить пост премьер-министра, хотя и неохотно. Он спросил нас с Галифаксом, кто, по нашему мнению, должен быть его преемником. Моим порывом было принять вызов – напомнить о моих давних аргументах по поводу нацистской угрозы и опасности уступок, но я подумал о тебе. О том, чтобы позволить недовольству превратиться в рев и все такое. Поэтому я промолчал.
– И что случилось?
– Галифакс признал, что военный лидер должен быть членом палаты общин, что вывело его из гонки. Чемберлен повернулся ко мне. Похоже, обязанность спасти страну ложится на меня. – Я ясно слышу его затрудненное дыхание. – Ощущение такое, словно все, что я так долго воображал, наконец, свершается.
– О, Уинстон, я знала, что так и будет. Только ты способен это сделать.
– Как мать была бы счастлива увидеть меня в этой роли, хотя лучше бы не такой ценой, – со вздохом говорит он. – Но я смогу справиться, только если ты будешь рядом. Вскоре будет вызов к королю во дворец и передача полномочий.
– Я приеду первым же поездом в Лондон. Буду где-то днем.
– Поторопись, Котик. Я хотел бы, чтобы ты была со мной во дворце. Ты нужна твоему Мопсу. И твоей стране.
Глава тридцатая
Чем поддержать мужа, когда он стоит на страже свободы своей страны? С того момента, как король Георг VI[82] наделил Уинстона полномочиями премьер-министра и министра обороны, я обдумываю этот вопрос, тот самый, который возник передо мной десятилетия назад, когда Уинстон начал свое восхождение во время Великой войны. Хотя я знаю, что помощь в подготовке речей и выступление с этими речами в настоящий момент важнее, чем когда-либо, я понимаю теперь, как и в первый период Уинстона у власти, что блестящая способность моего мужа видеть всю картину целиком и разрабатывать как политическую, так и военную стратегии, часто не дает ему видеть катастрофических нужд как людей, которые служат ему, так и тех, кому служит он. Я решаю, что ради его победы над нацистами я должна стать увеличительным стеклом, сквозь которое он смотрит на человечество, практически его социальным барометром и совестью. Если мы не будем заботиться обо всех этих людях, нам не победить. Он не может сражаться, да и на самом деле не сражается в одиночку.
– Премьер-министр просит, чтобы вы просмотрели эту речь в течение часа, мэм, – одна из машинисток Уинстона, мисс Холл, протягивает мне бумаги, пока я сижу за рабочим столом в Белой гостиной на Даунинг-стрит. Как и во время нашего краткого пребывания в Доме Адмиралтейства, так и здесь мы превратили резиденцию премьер-министра в мозговой центр руководства войной. Несмотря на скромный фасад, дом номер 10 – очень большое здание. Я оставила в покое столовую первого этажа, зал для встречи кабинета министров и сам кабинет премьер-министра, поскольку это были необходимые помещения, но гостиная первого этажа теперь забита рабочими местами для штабистов, военных, телефонистов и среди прочих – курьеров. Я ограничила наше жилье проходной комнатой, где мы с Уинстоном обедаем вдвоем или вместе с Мэри, которая до сих пор по большей части живет с нами, как порой и остальные наши дети с семьями, и спальнями с их бледно-голубыми стенами, ярко-красными коврами и подъемными окнами с видом на сады. Белая гостиная, которая использовалась для неофициальных приемов, теперь мой рабочий кабинет, где я занимаюсь важными делами, на которые у Уинстона не хватает времени. Но я решила, что главное сейчас – заставить его увидеть собственный народ.