Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 29)
Подавшись к нам с энергичным выражением лица, Путци говорит:
– Мистер и миссис Черчилль, я думаю, что, если бы вы встретились с Гитлером, вы бы успокоились.
– Я был бы рад такой возможности, – Уинстон не пытается скрывать своего возбуждения от предложения познакомиться.
Путци вскакивает.
– Если вы серьезно, я могу привести герра Гитлера сегодня вечером побеседовать за кофе с десертом.
Уинстон выпускает большое облако сигарного дыма и говорит:
– Я чертовски серьезен.
Когда мистер Ганфштенгль торопливо покидает ресторан, возвращается официант принять наш заказ. Нервная тишина опускается на нас шестерых, пока подполковник Пакенхэм-Уолш не выдает:
– Неожиданная была встреча.
– Неужели? – говорит Уинстон. – Я не был бы так уверен. Прямо невероятное совпадение, что мистер Ганфштенгль случайно знаком с Рэндольфом и случайно оказался один в баре отеля, когда мы сели выпить.
– Ну правда, папа, – говорит Рэндольф, – ты везде видишь заговор. Я просто познакомился с ним во время агитационного турне…
Уинстон перебивает его.
– С чего бы ему, по-твоему, знакомиться с тобой во время турне? Зачем бы ему сегодня приходить сюда? Из-за меня, конечно.
Рэндольф багровеет от злости, он встает, опрокидывает стул, пугая почти всех обедающих.
– Не все вращается вокруг тебя, – орет он, вылетая из бара отеля.
Уинстон пыхает сигарой, и официант приносит первую перемену. Все растерянно замолкают при виде этой стычки, и я, как могу, перевожу разговор на планы на завтрашний день. Мы пересматриваем наш маршрут поездки в сельскую местность вокруг Бленхеймского поля, а Пакенхэм-Уолш говорит о картах, которые сделал для исследования Уинстона. Сара не вымолвила ни слова, испуганная как перспективой приезда Гитлера, так и гневом брата. Я ожидала бы такого поведения от более мягкой Дианы, но не от более прямой Сары.
Когда после первого тарелки уносят, я извиняюсь и ухожу. Я направляюсь в сторону дамского туалета, но обхожу зал вдоль бара отеля, где, как я знаю, отсиживается Рэндольф. Я хочу удостовериться, что он не перепьет.
Как я и подозревала, Рэндольф сидит в темном конце стойки, поглощая пиво. Судя по пустым кружкам, он пьет третью.
– Вряд ли отец хотел обидеть тебя, Рэндольф, – тихо говорю я.
– В этом я с тобой согласен, мама, – отвечает он, не глядя на меня. – Вряд ли это было преднамеренно. Но поскольку он уверен, что мир вращается вокруг него, у него иначе не получается. Уж ты-то должна знать лучше других.
Я напрягаюсь.
– Что ты хочешь сказать?
– Да все твое существование сосредоточено на нем и его требованиях. Он занимает всю тебя, и в тебе не остается места для твоих детей.
Конечно, я это знаю, всегда знала. Но одно дело таить ужасную правду во мраке своей души и совсем другое, когда тебе говорят об этом вслух. Особенно если это твой ребенок, который расплачивается за эту ужасную правду.
От его слов у меня кружится голова, и я почти падаю на стойку. Привалившись к стене, я делаю глубокий вдох и пытаюсь взять себя в руки. Мне словно пощечину дали, и даже думая, оправлюсь ли я когда от этого, я знаю, что должна играть свою роль. Что еще мне остается? Рэндольф прав.
Когда я подхожу к столу, я вижу, что нам подали основное блюдо, и мистер Ганфштенгль вернулся. Но ни намека на Гитлера я не вижу.
– А, Клемми, – приветствует меня Уинстон. – Похоже, что Гитлер в конце концов занят.
– Жаль, – говорю я, хотя испытываю облегчение. После заявления Рэндольфа я не уверена, что смогу выдержать еще и встречу с напористым Гитлером.
– Да, – соглашается мистер Ганфштенгль. – Уверен, если бы встретились с мистером Гитлером, вы успокоились бы. Возможно, мы сможем устроить встречу чуть позже во время вашей поездки?
– Возможно. А пока у нас есть вопрос, который мы хотели бы ему задать. Он мог бы стать основой для нашей беседы при встрече, – предлагает Уинстон.
– Конечно, – отвечает любезный мистер Ганфштенгль.
– Он постоянно ругает Версальский договор, и эту досаду я могу понять и ее можно оставить для будущего разговора. Но еще он постоянно разглагольствует о евреях. Пожалуйста, задайте от меня вопрос: почему он так не любит евреев?
Я во все глаза гляжу на мужа, борясь с желанием рассмеяться при этом вызове взглядам Гитлера, этого гадкого выскочки, рвущегося к власти. Вот за такого человека я выходила замуж, за того, кто готов рисковать и делать необычные заявления – пусть даже нестандартные и непопулярные – если это служит доброму делу.
Глава двадцать четвертая
– Так ты считаешь, что Индии будет лучше под управлением неопытного местного, чем опытного британского чиновника? Просто потому, что он индиец? – поддразнивает меня Уинстон. Тон его резок, как острие шпаги его чертова предка первого герцога Мальборо, чью биографию он продолжает писать. Я пытаюсь не кривиться от его слов и смотрю в окно чартвелльской комнаты для игры в бридж, куда мы с Уинстоном удалились поиграть в безик.
Как либерал, за которого я выходила замуж, может говорить такое? Как может человек, бросивший вызов антисемитским взглядам Гитлера, иметь такое неприятное мнение об индийском народе? Каждый день я стараюсь обходить дискуссии о политике, чтобы не вызвать у Уинстона очередного приступа гнева. Список длинный, и становится все длиннее по мере того, как Уинстон все сильнее склоняется к консервативным взглядам. От ирландского самоуправления и индийского правительства до одержимости по поводу перевооружения Германии наши взгляды не совпадают. Только по одному вопросу, самому дорогому для меня, наши разногласия улажены и потому мы о нем не говорим: избирательное право для женщин. Пришлось принимать два закона с промежутком в десять лет, чтобы дать женщинам право голоса, которое они заслуживали: в 1918 году акт дал избирательные права ограниченной категории женщин и, наконец, десять лет спустя все женщины в Англии получили равные права голоса с мужчинами.
Но я должна быть так же осторожна с разговорами про детей. Мы по этому вопросу категорически расходимся. В то время как Диана и Сара приводят нас в тихий ужас – первая уже развелась после несчастливого брака длиной в год с человеком, который оказался скотиной, а последняя хочет сделать неприличную актерскую карьеру, сосредоточиваясь больше на танцах в мюзиклах, чем на серьезной сценической работе, по-настоящему разделяет нас Рэндольф. Наш невероятно самовлюбленный сын, который сейчас работает журналистом после того, как не сумел закончить Оксфорд, уехав в это опрометчивое агитационное турне в Америку, то и дело всплывает в газетах как герой пьяных дебошей и любовных интрижек. Хотя он и неплохой журналист, Рэндольф недостаточно зарабатывает, чтобы оплачивать свои счета, в особенности потому, что он игрок, что заставляет меня нервничать, вспоминая Билла и его неутолимую страсть. Однако он разъезжает по городу в автомобиле с шофером. Всего две недели назад, хотя Уинстон пообещал держать Рэндольфа в ежовых рукавицах, он покрыл его карточный долг в пятнадцать тысяч фунтов, целое состояние, которое мы едва можем себе позволить. Но я часто думаю: как я могу протестовать, если мое собственное небрежение помогло вырастить это чудовище? Только моя двенадцатилетняя Мэри кажется нормальной, и я уверена: это потому, что ее воспитывает Моппет.
В надежде на спокойный полдень я возвращаюсь взглядом к нашему безику и решаю не отвечать на подколки мужа. Я знаю, что он пытается провоцировать меня. Ему недостает позерства и работы на публику в парламенте, и, хотя я – скромная замена, при необходимости он использует и меня. С учетом того, что двух его закадычных друзей – Брендана Брэкена[68], холостого индивидуалиста, изгоя из своей ирландской семьи, который, похоже, пользуется Уинстоном ради какой-то невнятной корысти, и канадского газетного магната лорда Бивербрука[69], чья репутация такая же темная, как и его бизнес, – нет под рукой, чтобы выслушивать его политические тирады, то, видимо, он считает законной жертвой меня.
Вполуха слушая его разглагольствования по поводу индийского самоуправления, я поглядываю в окно на пейзажи Чартвелла, думая о том, что мне в этом году пятьдесят, и что мои оставшиеся дни скорее всего и будут протекать вот так же – мне придется балансировать на натянутом канате требований Уинстона и страдать от водоворота его настроений. Сколько раз я плакалась Гуни после семейных встреч? Утешает меня только то, что он не осознает, насколько его сарказм ранит меня, поскольку под конец дня я все еще люблю его и в целом верю ему, а это делает меня уязвимой для его нападок.
– Тебе нечего ответить, Клемми? – с триумфальной ноткой в голосе провозглашает он. – Это заставляет тебя промолчать по данному вопросу, не так ли?
Он снова открывает рот, достаточно широко, чтобы я увидела крошки булочки на его языке и зубах. По счастью, в дверь стучат. Камердинер Уинстона вносит серебряный поднос, заваленный конвертами. Несомненно, все для Уинстона. Его мнения спрашивают, хотя он в политической ссылке. Однако те же самые просители спокойно пройдут мимо него на улице без единого слова. Я думаю о том, как в первые годы нашего брака я воспринимала наше общественное унижение как почетный знак, показатель того, что мы преследуем праведные либеральные цели, нарушая спокойствие нашего титулованного круга, но теперь наше выпадение из общества по большей части является следствием не столь высоких устремлений.