Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 27)
Конечно, нам теперь приходится экономить, поскольку жалованья Уинстону уже не платят. Поэтому он содержит всех нас писательством, поскольку 1929 год приносит не только потерю власти, но и обесценивание его наследства и всех наших сбережений из-за краха рынка. На самом деле, это такое облегчение не стоять у него за спиной на политических митингах и собраниях и обедах, где он превозносит достоинства Консервативной партии, которую я не поддерживаю. Единства мнения, которое мы некогда разделяли почти во всех сферах политики, больше не существует. Наше расхождение по поводу самоуправления Индии – лишь одно из многих. Остается только преданность друг другу и семье.
Но его требовательность не ушла вместе с властью, как и его вспышки гнева и склонность к излишествам. Если уж на то пошло, его потребности в комфорте, порядке и во мне теперь только усилились, когда фокус его внимания сместился с государственных дел на его писательство и Чартвелл, и я обнаруживаю, что когда его расписание выполняется в точности, он менее склонен к выходкам, а я очень не хочу, чтобы кто-то в доме от них пострадал – ни дети, ни прислуга, ни я.
В результате значительная часть моего времени и энергии тратится на удовлетворение нужд Уинстона. Я устраиваю так, чтобы его длинная ванная наполнялась два раза в день ровно в полдень и семь вечера, и температура была 98[60] градусов с подогревом до 104. Чтобы одежда после его банного ритуала была готова и разложена вместе с кремовой сорочкой для утра и белой для вечера, его газеты разглажены, собраны и сложены надлежащим образом, и шесть его зубных щеток разложены в ряд для использования строго по очереди.
Ланч подают в 13:15, а ужин ровно в 20:30, даже если Уинстон к этому моменту не появляется. Я советуюсь с кухаркой по поводу здорового английского меню, предпочитаемого Уинстоном, хотя и не люблю его, обязательно с ростбифом и йоркширским пудингом, бульоном и камбалой, шоколадными эклерами, фазаном и крабом. И я в доступе для него постоянно, позовет ли он меня как обычно днем на игру в безик[61] или обсудить политические вопросы. Все наши взлеты и падения зависят от Уинстона, и потому я подчиняюсь, невзирая на перемены в его настроении. С учетом смены его политических взглядов мне проще фокусироваться на мелочах нашей жизни, и я понимаю – какое счастье, что у меня есть слуги. Когда мои усилия идут прахом и настроение становится тяжелым, я по совету моей кузины Венеции занимаюсь садом. Сама она великолепная садовница, разводит пчел или путешествует. Я решительно настроена сохранить нашу семью и брак – даже если мы не будем процветать – и не позволю себе закончить дни как мама, которая умерла в конце 1925 года, закончив грустное, одинокое, порой нищее и пьяное существование.
В ответ Моппет кивает.
– Кажется, я видела Грейс на первом этаже с двумя садовниками и грудой зелени, Клементина.
Я благодарно пожимаю ей руку.
– Я знала, что ты знаешь!
Моппет тепло улыбается и спешит дальше. Ее приоритет – дети, в особенности маленькая подопечная Мэри, к которой она сильно привязана – и именно этого я и хочу. Равенство нашего общественного положения означает, что она может без всякой угодливости заниматься своими обязанностями. Я не могу представить жизни без нее.
– Грейс! – зову я веселую, ловкую дочку садовника, ставшую неотъемлемой частью нашего персонала с тех пор, как она приехала к нам. Она мастер на все руки, даже выполняет обязанности секретаря. Уинстон и дети зовут ее множеством прозвищ, и, к ее чести, она никогда не морщится и не жалуется. Даже когда я это делаю вместо нее. – Мы все подготовили к украшению дома?
Долговязая, длинноносая девушка в очках выходит в коридор.
– Да, мэм. Нужное количество веток и ниток лежит в кабинете, столовой и в вестибюле. Мы просто ждем ваших указаний, куда вешать.
– Ах, да, – я вхожу в кабинет вместе с Грейс и двумя садовниками, плетущимися позади меня. – Давайте украсим каминную полку несколькими ветками остролиста и обмотаем плющ вокруг колонн. У вас есть лавр и тис?
Грейс смотрит на садовников, те кивают. Они слишком боятся говорить со мной напрямую, как считает Уинстон.
– Да, мэм.
– Добавим лавр к плющу и тис к остролисту. А затем повторим то же самое в столовой и прихожей.
– Они сделают, как вы хотите, мэм, – говорит Грейс. – Потом нам заняться елкой?
Мы стоим перед елью, срубленной в лесу, обрамляющем Чартвелл сзади.
– Это совершенный треугольник, Грейс, – я оборачиваюсь к садовникам. – Вы превзошли себя в этом году.
Они кивают, но по-прежнему молчат. Может, я такая страшная, как Уинстон говорит. Я продолжаю:
– Теперь, думаю, надо поставить в ветки обычные сто свечей, сделаете?
– Да, мэм, – говорит Грейс.
– И они точно знают, как повесить плакетку с младенцем Христом делла Роббиа[62] в передней?
– Да, мэм. Они повесят ее точно так же, как в прошлом году.
– Замечательно. Тогда я пойду поговорить с кухаркой насчет меню для сочельника, Рождества и дня подарков[63]. Нас будет пятнадцать – шестеро нас, Джек и Гуни с детьми и Нелли со своими. – Я выхожу из комнаты, но внезапно меня настигает свежий запах хвои. Я глубоко вдыхаю, и на миг все заботы спадают с моей души.
Я поворачиваюсь к Грейс.
– Запах просто великолепен. Думаю, это будет наше лучшее Рождество.
Сквозь щель в дверях между салоном и библиотекой я смотрю на тихую очередь детишек: трое наших старших – Диана, Рэндольф и Сара; дети Джека и Гуни – Джонни, Перегрин и Кларисса; мальчики Нелли и Бертрама – Джайлз и Эсмонд, и в самом конце, конечно, наша малышка Мэри. Потрясает, как они выстраиваются по возрасту каждый год без всяких указаний. Хотя, я догадываюсь, что это наверняка это работа Рэндольфа: чтобы войти в комнату в передних рядах и верховодить теми, кто позади.
Дети молчат, готовые лопнуть от ожидания. Я наслаждаюсь моментом; он оправдывает те труды, которые я вложила в организацию памятного Рождества.
– Готовы? – спрашиваю я в щелку в двери.
– Да, – в один голос отвечают они.
Я распахиваю створчатые двери между салоном и библиотекой, чтобы показать елку, сияющую сотней восковых свечей. Дети входят в золотой свет комнаты вместе с Уинстоном, возглавляющим нашу ближайшую семью, состоящую теперь, когда наши родители ушли, только из наших братьев и сестер и их семей. Мы смотрим, как дети возбужденно обсуждают украшение комнаты и изобилие подарков под елкой.
– Ты превзошла себя, – шепчет Уинстон. Мы стараемся не показывать Мэри, которая в свои восемь лет все еще верит в Святого Николая, что именно стоит за сценой Рождества.
– Ты так думаешь? – спрашиваю я.
– Да. Ты только посмотри на детские лица.
Я на миг замираю и рассматриваю выражение лиц нашего сына и дочери, наслаждающихся золотым спектаклем. Невинная малышка Мэри с сияющими глазами пищит от восторга перед елочными свечами, но Моппет начеку, чтобы она не трогала горячий текучий воск; моя кузина предпочитает компанию детей взрослым членам семьи. Нежная Диана двадцати одного года от роду, студентка Королевской академии театрального искусства, хотя и не собирается стать актрисой, оставляет нарочитую утонченность, смеясь над младшей сестренкой, которая встряхивает подарки, чтобы угадать, что там. Упрямая, яркая Сара, в свои шестнадцать все еще ученица школы в Норт Форленд Лодж, на несколько минут оставляет мрачность, и я вижу знакомый детский восторг на ее лице. Даже девятнадцатилетний Рэндольф, чье необузданное, сибаритское поведение в Оксфорде, – несомненно, из-за потакания Уинстона и моего недосмотра, – является постоянным источником тревог, выглядит весело.
– Они выглядят счастливыми, ведь правда? – с удивлением говорю я. Я привыкла к настороженности, тревоге или гневу на их лицах – несомненному отражению их чувств ко мне.
– За свое удовольствие они должны благодарить свою благородную мать, – говорит он слишком громко, скорее в духе речей перед собранием, чем нежного комплимента.
Я понимаю, что это лестное замечание должно радовать меня, но нет. Уинстон хочет похоронить меня в моем благородстве, сделать меня частью самой основы Чартвелла, его идеализированной версии Англии в миниатюре. Ему удобно игнорировать мои фобии и видеть меня как скульптуру идеальной жены и матери, поскольку у скульптуры нет ни нужд, ни желаний. Скульптура ничего у него не попросит.
Глава двадцать третья
– Посмотри сюда, Рэндольф, – зовет Уинстон нашего сына, жаждая заразить его своим неугасимым восхищением своим предком, первым герцогом Мальборо. – На этом самом поле твой предок сражался в своей величайшей битве, битве при Бленхейме[64], в честь чего назван наш дворец.
Рэндольф не отвечает, он изо всех сил делает вид, что он далеко мыслями от какого-то дунайского поля. Зачем Уинстон пытается заинтересовать его, когда тот так груб в ответ? И почему мой муж не устраивает ему головомойку за такое поведение? Вместо этого он постоянно балует Рэндольфа – даже просит гостей на нашем обеде в августе сидеть тихо, пока Рэндольф бубнит, хотя этот оксфордский недоучка двадцати одного года от роду не имеет никаких заслуг, чтобы относиться к нему по-особенному. Уинстон балует Рэндольфа, что является источником постоянной напряженности между нами, возможно, даже больше, чем из-за расхождения в наших политических взглядах с тех пор, как Уинстон снова заделался консерватором. Я чувствую, что реагирую не слишком бурно, в чем обычно обвиняет меня Уинстон, на бездумные высказывания Рэндольфа, поскольку перехватываю ошеломленные взгляды подполковника Пакенхэм-Уолша на его жену.