Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 15)

– Ну, хорошо, – в его голосе слышатся нотки раздражения, но я знаю, насколько он ценит возможность порадовать мать, особенно сейчас. Пресса раздувает историю о том, как молодой муж бросил Дженни, развеяв ее репутацию неотразимой женщины, и она повсюду рассказывала о своих страданиях. Даже я прониклась сочувствием к моей обычно суетной и тщеславной свекрови.

Акрополь возвышается перед нами как призрачная женщина. Идти недолго, но я дивлюсь выносливости Дженни и Марго, особенно учитывая то, сколько мы ходили и карабкались наверх сегодня днем. Также меня волнует, не споткнутся ли они в темноте.

– Может, нас заберет экипаж, Уинстон? – спрашиваю я.

– Незачем. Мы же справимся? – обращается он к остальной группе с вопросом, который скорее звучит как приказ.

Асквиты, рука в руке, с непривычно спокойной Вайолет отвечают:

– Конечно, – никто не обращает внимания на Марго, ворчащую, что до Парфенона придется карабкаться по разрушенным ступеням Акрополя и крутому холму.

Когда мы добираемся до Панафинейского пути в западной части Акрополя, ведущего к Парфенону, я слышу, как Уинстон отвечает на вопросы Асквита по поводу «Энчантресс». Мой муж хватается за возможность превознести достоинства своей любимой яхты, от искусства исполнения ее двойных винтов и массы в четыре тысячи тонн до ее способности идти на скорости в восемнадцать узлов. Раньше он еще упоминал, что ее строили знаменитые «Harland & Wolff», но поскольку они еще и создатели «Титаника», он перестал распространяться о ее происхождении.

Их разговор резко обрывается, когда Уинстон видит обломки рухнувших дорических колонн.

– Боже, посмотрите на эти сокровища. Какой ужас, что греки позволили им превратиться в руины.

Асквит цокает.

– Как жаль.

Я удерживаюсь от того, чтобы напомнить джентльменам тот факт, который они уже должны бы знать, – вряд ли нынешнее греческое правительство ответственно за состояние Акрополя и Парфенона. Разрушение произошло за много столетий до того. Возможно, правительство оставило свидетельство былого разорения и войн преднамеренно, как памятник превратностям истории. В конце концов, некоторые из величайших движимых сокровищ Парфенона – мраморные статуи и фризы – были вывезены графом Элджином[36] сто лет назад и помещены в Британский музей.

– Почему бы нам не послать группу моряков и не поднять колонны? – предлагает Уинстон.

– Ах, Уинстон, кто знает, как воспримут это греки? Не будем устраивать международный инцидент из-за того, что вам невыносим вид разрушенного памятника искусства, – отвечает Асквит, затем начинает долгий подъем на вершину Акрополя с Вайолет по правую руку и Дженни по левую.

Марго приходится взбираться по крутым, неровным мраморным ступеням в одиночку. Хотя она известна своим острым языком и наверняка осмеяла бы наши попытки помочь ей, мы с Уинстоном медленно идем рядом, чтобы в случае чего помочь. Я с благодарностью думаю, о том, что женская мода недавно отказалась от объемного S-силуэта в пользу более узких, более удобных юбок. Иначе и мне было бы тяжело.

– Эти чертовы ступеньки, – бормочет она, опускаясь на лестницу и вытаскивая веер из маленькой бисерной сумочки на запястье. Этот аксессуар – единственный изящный элемент ее облика. – Как цивилизованный человек может карабкаться сюда по такой жаре?

Уинстон садится рядом с ней, и снятой шляпой обмахивает обоих, а затем, когда Марго раздраженно отталкивает его руку, откладывает ее в сторону. Я поднимаю шляпу, надеваю ее набекрень и, в попытке развеять обстановку, широко им улыбаюсь.

Марго одаряет меня слабой улыбкой, но Уинстон неодобрительно смотрит на меня и резко тянется за шляпой. Я вздрагиваю от его грубости, меня охватывают обида и гнев. Как он смеет! Я долгие годы была ему верной женой и политическим агентом. И я не могу себе позволить минутной веселости? Легкомыслия? Все мои слова и поступки должны диктоваться требованиями его политического успеха и его личного комфорта?

Не говоря никому ни слова, я ухожу, поднимаясь по оставшейся лестнице к Парфенону. Мне нужно место, чтобы отделить мои собственные мысли и чувства от его. Шагая по площадке на вершине Акрополя, забыв и о виде Афин, и о прославленной симметрии Парфенона, я думаю о своей роли и месте в мире. Как давно я принимала решение или даже произносила слово, не думая о реакции Уинстона? Его интересы – как постоянный шум на заднем плане моей жизни.

Когда я вхожу в целлу, внутреннюю часть Парфенона, я слышу шаги у себя за спиной. Это Уинстон. Освещенный луной сзади он выглядит совсем не романтично.

– Ты в порядке? Ты ушла, не сказав ни слова, – он говорит одновременно взволнованно и как ни в чем не бывало. Как такое может быть? Интересно, он притворяется или уже так привык, что мой мир вращается вокруг него, что действительно не понимает?

– Ты не знаешь, почему я ушла? – спрашиваю я, выверяя его реакцию. Как бы то ни было, этим искусством я овладела хорошо.

– Нет, – он кажется искренне озадаченным.

– Не помнишь, каким стало у тебя лицо, когда я надела твою шляпу? Забыл о том неуважении, которое ты продемонстрировал мне, твоей жене, за маленькую вольность? Как потом ты грубо вырвал у меня шляпу? Это не просто неуважение ко мне и моим трудам, но и чудовищное унижение на глазах у Марго.

Кажется, что он в искреннем отчаянии.

– Клемми, прости меня. Я даже не помню, чтобы сделал какое-то лицо, но правда, я вовсе не хотел унизить тебя, так что прими мои извинения.

Он тянется ко мне, и я позволяю ему себя обнять. Обычно объятия Уинстона успокаивают меня и отметают все мои опасения. Но сегодня иначе. И я не уверена, что эту проблему смогу легко решить.

Мое молчание по дороге на «Энчантресс» остается незаметным на фоне шумных восклицаний по поводу восхитительного вида Парфенона в лунном свете. Мы поднимаемся на борт один за другим, пересекаем палубу и устраиваемся в пышном салоне, чуде из блестящей латуни и полированного дерева.

Я смотрю, как Вайолет украдкой подходит к буфету и наполняет свой хрустальный бокал до краев рубиновым вином. Любопытно. Это не в ее духе; она обожает, когда ее обслуживают.

Рукава ее воздушно-зеленого платья колышутся взад-вперед, когда она выпивает свой бокал до дна и тянется к колоде карт. Стиль этого платья невозможно описать, но оно ей идет. В конце концов, она и сама не вписывается ни в одну категорию.

– Поиграем в бридж? – обращается она к остальным, показывая колоду.

Все, кроме меня, Уинстона и Дженни отказываются от ее предложения и отправляются к себе спать. Я была бы рада поступить так же. Мной овладевает усталость; проблемы со здоровьем не оставляют меня после того, как выкидыш высосал из меня всю энергию. Но в глазах у Вайолет неприятный блеск, и я не хочу оставлять их с Уинстоном наедине.

Мы вчетвером идем к ломберному столу, и я сажусь напротив Уинстона, чтобы мы могли играть в паре. Когда он начинает сдавать, Вайолет спрашивает,

– Сыграем в паре, Уинстон? – Он не слышит подтекста в ее словах. Но я-то слышу.

– Мне кажется, в паре играют с тем, кто сидит напротив тебя, Вайолет, – говорю я прежде, чем он успевает ответить и киваю на Дженни. Вайолет – заядлый игрок в бридж и знает правила лучше любого на борту.

Что за игру она ведет на самом деле?

– Жаль, – говорит она голосом, полным разочарования.

Начинается игра. Мы вистуем или пасуем в зависимости от расклада. Обычно Вайолет раздражает неординарный стиль игры Уинстона. Но сегодня, напротив, она находит любой его ход забавным и чрезвычайно разумным. И еще она много пьет.

Не отрывая взгляда от карт, Вайолет поднимает пустой бокал, чтобы кто-нибудь из персонала его наполнил. Это уже третий ее бокал с начала нашей игры и четвертый с момента нашего возвращения на «Энчантнресс».

Внезапно Уинстон вскакивает. Я гляжу на него и Вайолет как раз в тот момент, чтобы увидеть, как босая нога Вайолет снова ныряет в пустую туфельку под стулом Уинстона. Я сразу понимаю, что за игру ведет Вайолет. Я также понимаю, почему она думает, что у нее есть шанс выиграть.

Я встаю.

– Уинстон, твоя матушка выглядит очень усталой. Ты не проводишь ее в каюту?

Дженни начинает было возражать:

– Клементина, я вовсе не…

Пропуская ее протест мимо ушей, я перебиваю.

– Мы не можем позволить, чтобы кто-то из наших гостей заболел прежде, чем мы прибудем на Корсику или Мальту, не правда ли? – Я сверлю Уинстона взглядом.

Он начинает что-то бормотать, но я не потерплю возражений.

– Прошу тебя, Уинстон, – говорю я самым твердым моим тоном, предназначенным лишь для истерик Рэндольфа. Так говорила моя бабушка.

Он уступает.

– Идем, мама, – он встает и подает руку матери.

Я жду, пока их шаги не затихают. Затем я поднимаю Вайолет на ноги и говорю ей прямо в лицо.

– Я не потерплю такого, Вайолет.

– Это не тебе решать, Клементина, – она произносит мое имя медленно и демонстративно, но язык у нее заплетается. – Это решать Уинстону.

– Вот тут ты ошибаешься, Вайолет. Догадываюсь, что матушка доложила тебе о нашей вечерней размолвке с Уинстоном?

Мне не нужен ответ Вайолет. Я по глазам вижу, что я права.

– Полагаю, ты вообразила, что, наконец-то выдалась возможность вклиниться в наши с Уинстоном отношения. – Я делаю еще шаг к Вайолет. Чувствую жар ее дыхания на своей щеке и его кислый запах. – Тебе стоит понять, что я не дам никому и ничему разрушить наш брак.