Мари Бенедикт – Леди Клементина Черчилль (страница 17)
Пока я уговариваю себя остаться в Оверстрэнде, несмотря на то, что мы находимся на открытом берегу, потенциально уязвимом для нападения, мне кажется неправильным, что мама остается на французском берегу в Дьеппе, куда уехала летом. Поскольку Билл не может помочь, а я беременна, Нелли соглашается забрать ее из Франции и привезти в коттедж «Грушевое дерево». Но вместо того, чтобы проводить маму до самого Оверстрэнда, как обещала, она бросает ее на станции прибрежного поезда 13 августа, а сама несется в Бекингэмшир, чтобы помочь Асторам переоборудовать свой особняк в военный госпиталь, а затем вступить в штат санитарок в Бельгии. Я остаюсь одна с двумя моими беспокойными детьми и раздраженной матерью, пока мой муж руководит войной из ее живого сердца, Лондона.
– Готова поклясться, я кого-то видела, – говорит мама, показывая на стену утеса у нас под ногами. Она здесь всего два дня и уже строит свою политику.
Мы с ней стоим на краю утеса, подпирающего коттедж «Грушевое дерево». Шиферно-серые тучи затягивают небо уже почти неделю, и солнечные дни песочных замков кажутся давно минувшими. Эта погода вместе с новостями держит всех на грани. Нервы мои истрепаны как размотанная катушка ниток.
Я окидываю утес взглядом по всей высоте и рассматриваю песчаный берег у его основания. Я представляю флот немецких боевых судов – тот самый, о котором Уинстон предупреждал правительство, – покрывающий все серо-синее море, но вижу только барашки волн и наши длинные тени на песке. Действительно ли мама кого-то заметила? Или ее охватила шпиономания, которая распространяется как вирус по приморским городкам, и воображаемые враги взбираются по скалам Оверстрэнда?
– Ты уверена, мама? – в моем голосе неприкрытый скептицизм. Я знаю, что, если бы побережью действительно что-то серьезно угрожало, Уинстон в мгновение ока вызвал бы нас в Лондон. Но его утреннее письмо не выказывало таких тревог, в нем были только подробности его флотского плана и заверения в любви.
– Абсолютно. Клянусь, я видела кого-то, – ее слова звучат твердо, но тон колеблется. Даже если она и сомневается в себе, она никогда этого не признает. Моя мать верит в непогрешимость своего мнения.
Меня беспокоит вражеский агент в «Грушевом дереве». Можем ли мы с детьми быть целью? Полагаю, что как семья лорд-адмирала можем, но я не вижу свидетельств угрозы.
– Ладно, этот кто-то удрал, не оставив следа на песке, – решаю я.
Она принимает высокомерную позу, словно все еще руководит моей жизнью.
– Как ты можешь сомневаться во мне, Клементина? В такие времена?
Прежде, чем я успеваю ответить, меня дергают за юбку Диана и Рэндольф.
– Вы куда смотрите? – спрашивает дочь.
– Никуда, дети. Просто на море. Не плывет ли на лодке папа, – отвечаю я, не желая, чтобы они подумали о плохом.
– Папа, папа! – Рэндольф возбужденно хлопает в ладоши при мысли о приезде его любимого спутника по играм.
Не надо было мне упоминать об отце. Я сажусь, чтобы посмотреть им в глаза, говоря о неприятной новости.
– Мне жаль, милые. Но папа должен оставаться в Лондоне. Он нужен стране.
– Но папа нужен мне! – кричит Рэндольф и бросается на пол. Его рыдания заставляют заплакать и Диану, и через мгновение оба они вопят. Я хочу погладить и успокоить их, но Диана сжимается, а Рэндольф отталкивает мою руку. Увидев мое ошеломленное лицо, он снова бьет меня, на сей раз нарочно.
Мои виски пульсируют, голова начинает болеть. Где, черт побери, Нанни? – думаю я. Я хочу встать, но из-за тяжелого живота теряю равновесие, и падаю на четвереньки. Вместо того, чтобы мне помочь, мать бранится:
– Какого черта ты здесь делаешь, Клементина?
– Думаешь, мне хочется быть здесь, мама? – отвечаю я. Я с трудом встаю на ноги и обращаюсь к матери с нескрываемым отвращением.
Слыша наш резкий разговор, дети начинают орать еще сильнее. Когда Нанни, наконец, появляется в дверях и бросается к Диане и Рэндольфу, я возвращаюсь в дом, не говоря ни слова ни ей, ни маме, ни детям. Я поднимаюсь по лестнице к себе в комнату, сворачиваюсь в шезлонге и припадаю головой к холодной стене.
Лучше была бы я в Лондоне, противостояла бы тяготам войны, чем торчала здесь, на морском берегу с матерью и детьми. Почему маневры военных кораблей и моряков кажутся более легкой задачей, чем общение с двумя детьми и пожилой женщиной? Возможно, я не гожусь для обычной женской роли.
Мое дыхание учащается. Я раскачиваюсь в шезлонге, бьюсь головой о стену. Я радуюсь боли, поскольку она почему-то приносит облегчение от хаоса внутри меня. Что со мной не так?
Я понимаю, что это жалость к себе самой. Более того, это эгоистично – я хочу моего мужа. Только он понимает меня и помогает сосредоточиться. Но я не знаю, когда еще увижу его, так что тянусь за ручкой и бумагой.
Глава четырнадцатая
«Эти схватки болезненны, но терпимы», говорю я себе, сдерживая крик.
– Вы в порядке, мэм? – спрашивает медсестра, но я не могу ответить. Я не могу отдышаться.
Я киваю доктору, акушерке и медсестре, выстроившимся у моей постели в Доме Адмиралтейства на страже безопасности жены и нерожденного ребенка лорда-адмирала, а также Гуни, которая согласилась пожить с нами. Странно, но та эгоистичная грусть и чувство покинутости, которые я испытывала в Оверстрэнде, испарились в тот же момент, как только Уинстон вызвал нас с детьми обратно в Лондон, через пару недель после получения моего истеричного письма в августе. Хотя я подозреваю, что многие женщины предпочли бы уединенное побережье военной суете Лондона даже при наличии неясной шпионской угрозы, лично я с наслаждением бросилась в гущу событий. Риск конфликта никогда не пугал меня, разве что страх выпасть из общества.
Очередная схватка, и все мысли исчезают. Мой разум способен думать лишь о схватках. Мучительная боль пронзает тело, и меня охватывает желание тужиться.
Как только боль утихает, как отступившая волна, последние несколько недель снова приходят в голову. Оказала ли я моему мужу помощь, что так отчаянно нужна ему, чтобы вести корабль по таким мутным водам? Сразу после моего возвращения в Дом Адмиралтейства я увидела, что его дерзкое увлечение своими военными планами – в сочетании с непоколебимой уверенностью в правильности собственного видения – создавало проблемы для руководства флота и мешало Уинстону вести за собой людей. Я понимала, что эти сложности могут помешать ему разрушить немецкий план сражаться на два фронта, атакуя на западе Францию через Бельгию и противостоя России на востоке. Хотя я была согласна с ним, что упрямого командующего флотом метрополии, адмирала сэра Джорджа Каллагана необходимо было заменить. Но уволить его, наградив всего лишь с медалью за заслуги, – это удар по моральному духу моряков. Я предложила дать ему место в совете Адмиралтейства, что польстит не только его чувствам, но и чувствам его сторонников. Я также помогла Уинстону по-новому посмотреть на его взаимоотношения с воинственным министром обороны лордом Гербертом Китченером. Хотя он не терпим к выражению несогласия от других, мои предложения он принял. Но сейчас меня нет рядом с ним, и я волнуюсь.
Схватки участились, едва давая мне возможность перевести дух. Единственное слово, врывающееся в хаос агонии, – Антверпен. Когда схватки утихают, поднимается гнев. Почему прямо сейчас Уинстон в Антверпене, а не в Лондоне?
Немецкое вторжение в Бельгию успешно продвигалось до жизненно важного портового города Антверпен, последнего оплота бельгийских войск. 2 октября, в тот самый день, когда должен был родиться ребенок, Уинстон получил известие, что Антверпен вот-вот падет. Несмотря на мои мольбы, он предложил отправиться в осажденный город, чтобы помочь бельгийским войскам, хотя никто из старших государственных чиновников не давал ему такого приказа. К 4 октября его настолько охватила военная лихорадка, что он телеграфировал премьер-министру из Антверпена, чтобы его на время освободили от статуса лорда-адмирала, чтобы он мог вести британские войска в порт Антверпена. Хотя Уинстон строил не военную карьеру, Асквит удовлетворил его просьбу, и я считала, что «солдатский телеграф» охарактеризует это как явное желание военной славы.
Но усилия Уинстона оказались бесполезными. Даже при имевшихся в распоряжении дополнительных войсках и флоте Антверпен в тот же день пал. Британские войска были эвакуированы, и Уинстон вернется в Лондон сегодня вечером. Припишут ли падение Антверпена провалу его усилий в последнюю минуту? Он вернется в Лондон на волне первого крупного военного поражения.
Уинстону не следовало срываться в Антверпен. Ему надо было оставить защиту этого бельгийского города кадровому военному и позволить тому носить клеймо поражения. Он должен был остаться здесь, а не оставлять меня одну, лишь шепнув на прощание: «Ты должна быть сильной, Котик».
Схватки все чаще, они сливаются в одну бесконечную агонию. Я не могу сдерживать крик. Боль жжет так, словно меня режут ножом пополам. Пот течет по лицу, и медсестра промокает мой лоб, бесполезно пытаясь успокоить меня. Я отталкиваю ее руку и вою от изнеможения и мучительной боли. Стремление тужиться охватывает меня, и внезапно все кончается.
И я слышу крик.