Марго Ромашка – Клубничное лето (страница 2)

Она умудрялась появляться именно в те моменты, когда он, казалось, делал всё правильно. Стоило ему взять пробу молока – она тут как тут, с замечанием, что пробирка недостаточно стерильна. Стоило ему начать заполнять журнал – она заглядывала через плечо и цокала языком, мол, почерк врачебный, никто не разберёт. И всё это с той самой полуулыбкой, от которой у него сводило скулы.

Чаша терпения переполнилась в пятницу.

Григорий стоял у загона с молодняком, пытаясь загнать особенно норовистую тёлку в станок для осмотра. Тёлка, чуя городского человека за версту, упиралась всеми четырьмя копытами и издавала трубный рёв. Григорий вспотел, рубашка снова прилипла к спине, а тщательно уложенные с утра волосы растрепались и свисали на лоб жалкими прядями.

– Да стой ты, скотина упрямая! – рыкнул он, хватая тёлку за ошейник.

– Она не скотина, она Марта, – раздался за спиной ледяной голос.

Вера стояла, скрестив руки на груди. Сегодня она была в голубом ситцевом платье в белый горошек, волосы собраны в высокую причёску, открывающую изящную шею. Выглядела она так, словно сошла с обложки журнала «Крестьянка», а не собиралась лезть в навоз.

– Мне всё равно, как её зовут, – процедил Григорий. – Она не даётся на осмотр.

– Может, потому что вы на неё орёте, как на пожаре? – Вера шагнула ближе. – С ней ласково надо. Вот смотрите.

Она протянула руку к тёлке и что-то тихо зашептала. Марта, ещё секунду назад готовая протаранить забор, вдруг затихла и доверчиво ткнулась носом в ладонь.

Григорий почувствовал, как внутри закипает ярость. Не от того, что у неё получилось. А от того, как она на него посмотрела – снисходительно, будто на несмышлёного мальчишку.

– Знаете что, Вера... – начал он, стараясь держать голос ровным.

– Ой, по имени-отчеству меня назовите, – фыркнула она. – Вера Павловна. Или товарищ зоотехник. А то мы с вами пока не на брудершафт пили.

Это стало последней каплей. Григорий резко отпустил ошейник. Марта, почуяв свободу, радостно лягнула задними ногами и понеслась в другой конец загона, подняв тучу пыли и соломы.

– Вот! – Вера всплеснула руками. – Вот что вы наделали! Полчаса её успокаивала!

– А не надо было меня отвлекать! – рявкнул Григорий.

– Я отвлекаю?! – она шагнула к нему, глаза метали молнии. – Да если бы не я, вас бы тут в первый же день копытом по лбу перекрестили! Вы же элементарных вещей не знаете!

– Я не знаю?! – он тоже подался вперёд. Теперь они стояли почти вплотную. – Это вы, Вера Павловна, понятия не имеете о ветеринарной науке! Лечите тут всех приговорками да поглаживаниями! А у Зорьки, между прочим, мастит начинается, и ваши нежности ей не помогут!

– Какой мастит?! – ахнула Вера. – Я её вчера смотрела!

– Плохо смотрели! – отрезал Григорий. – Потому что вы не специалист, а выскочка!

Повисла тишина. Даже коровы, кажется, притихли в своих стойлах, наблюдая за перепалкой. Вера побледнела, на скулах выступили два ярких пятна румянца. Григорий понял, что перегнул, но отступать было некуда.

– Ах, выскочка?.. – голос её задрожал, но не от слёз, а от сдерживаемой ярости. – Ну, знаете...

Она резко развернулась, и её локоть задел ведро, стоявшее на краю кормушки. Ведро с грохотом опрокинулось, и Григорий не успел ничего сделать – на его брюки, рубашку и ботинки выплеснулась зловонная жижа из навоза и воды.

Вера замерла. Григорий замер. Ведро, сделав последний оборот, затихло у его ног.

– Это... это случайно, – пробормотала она, и уголки её губ предательски дрогнули.

– Случайно? – тихо переспросил Григорий, глядя на то, как по его штанине стекает коричневая капля.

И тут Вера не выдержала. Она прыснула. Сначала тихо, потом громче. А потом расхохоталась – звонко, до слёз, хватаясь за живот и уже не пытаясь сохранить приличия.

– Простите... – выдавила она сквозь смех. – Но вы бы видели своё лицо...

Григорий хотел разозлиться. Очень хотел. Но в этом смехе было что-то настолько заразительное, что он почувствовал, как его собственные губы растягиваются в глупой улыбке.

– Значит, так, – сказал он, стряхивая с рукава соломинку. – Война объявлена, Вера Павловна. И не надейтесь, что я это так оставлю.

– А я и не надеюсь, товарищ ветеринар, – она вытерла выступившие от смеха слёзы. – Но учтите, я здесь на своей территории. Местные за меня горой.

– Посмотрим, – хмыкнул он.

Вера развернулась и пошла к выходу, но у самых дверей обернулась:

– Кстати, душевая в дальнем конце коровника. И советую поторопиться, пока навоз не засох. А то чесаться будете до самой Москвы.

И, оставив его стоять посреди коровника, пропахшего навозом и разгромом, она исчезла в солнечном проёме двери.

Глава 4. Тишина и марки

Где-то далеко, за околицей, в последний раз ухнул двигатель трактора и смолк. Вечерняя тишина накрыла деревню, как тёплое одеяло. Только где-то за садом лениво гавкали собаки да тонко звенел комар, бьющийся о стекло окна.

Вера сидела за старым деревянным столом, поджав под себя одну ногу. В майке и лёгких шортах, с распущенными волосами, она чувствовала себя наконец-то дома – точнее, в той версии дома, которую сама себе выбрала. Сидушка стула неприятно впивалась в косточки, и девушка, поморщившись, приподнялась, стянула с кровати тощую подушку и подложила под себя.

– Вот так-то лучше, – пробормотала она себе под нос и снова склонилась над столом.

Перед ней лежал раскрытый блокнот в твёрдой обложке, потёртой по уголкам. Страницы были плотными, чуть желтоватыми, и каждая хранила свой маленький трофей. Марки. Вера осторожно, почти благоговейно, взяла в руки очередной конверт – письмо от мамы, пришедшее на прошлой неделе. Марка была простая, с изображением Спасской башни, но в коллекции не хватало именно такого номинала.

Она смочила ватку в блюдце с тёплой водой и аккуратно приложила к уголку конверта. Ждать нужно было минуту-другую, пока клей размокнет. И в этой паузе, в этой вечерней тишине, мысли сами собой потекли вспять – туда, откуда всё началось.

Вологда. Кабинет распределения. Пыльный фикус на подоконнике и усталая женщина в очках, перебирающая бумажки.

– Значит так, Королёва Вера Павловна, – говорила она монотонно. – Есть место в Архангельской области. Совхоз «Красный луч». Условия хорошие, общежитие...

– Нет, – перебила Вера тогда. – Я хочу в «Светлый путь».

Женщина подняла на неё глаза поверх очков. Долго молчала.

– Это ж глушь, девочка. Ни тебе клуба, ни магазина приличного.

– Я знаю, – Вера стояла на своём, выпрямив спину и глядя прямо в глаза. – Я туда хочу.

– С чего вдруг? У тебя же диплом с отличием, ты любой совхоз выбрать можешь.

И тогда Вера соврала. Легко, гладко, глядя честными глазами. Про то, что климат подходит, что практику там проходила, что тётка двоюродная зовёт. На самом деле не было никакой тётки. Не было практики. Было только имя и старая фотография.

Бабушка Анна.

Мама никогда не говорила о ней. Вообще. Если Вера спрашивала – мама поджимала губы и переводила разговор на другое. Словно никакой бабушки Анны никогда не существовало. Но однажды, роясь в старом комоде, тринадцатилетняя Вера нашла конверт без обратного адреса. А в нём – фотографию. Женщина с той же линией подбородка и прямым носом, стояла у плетня и улыбалась. На обороте – выцветшие чернила: «Анна Королёва. Колхоз «Светлый путь». 1959 год».

Вера тогда ничего не сказала маме. Просто спрятала фотографию в свой блокнот для марок и начала ждать.

Она поступила в техникум не из большой мечты посвятить жизнь этому делу. Она выбрала зоотехнический факультет потому, что это был единственный способ попасть сюда – в колхоз, где жила и пропала её бабушка. Что случилось? Почему мама вычеркнула её из памяти? Почему ни одного письма, ни одной весточки?

Вера осторожно, пинцетом, подцепила размокшую марку и перенесла её на страницу блокнота. Разгладила уголки, прижала промокашкой. В коллекции появился новый экземпляр – красивый, ровный, без единого залома.

Она откинулась на спинку стула и посмотрела в открытое окно. Там догорал закат – нежно-розовый, с золотистыми подпалинами. Пахло свежескошенной травой и речной водой.

Где-то здесь, давным-давно, ходила по этой же земле Анна Королёва. Дышала этим же воздухом, смотрела на эти же закаты. А потом исчезла. И никто в колхозе пока что не обмолвился о ней ни словом. Старый Афанасьевич темнил. Доярки пожимали плечами. Бабка Пелагея и вовсе делала вид, что глуховата.

Но Вера не торопилась. Она умела ждать. Месяц прошёл – пройдёт и второй. Она разговорит местных. Она узнает правду.

В дверь тихо постучали.

– Вера Павловна, спишь? – голос хозяйки дома, тёти Нюры, был виноватым. – Там этот... приезжий твой. Стоит у калитки, говорит, срочно.

Вера вздохнула и захлопнула блокнот. Приезжий. Ну конечно. Кто же ещё мог испортить такой прекрасный тихий вечер.

– Иду, – отозвалась она, натягивая сарафан.

Глава 5. Перемирие

У калитки, переминаясь с ноги на ногу, стоял Григорий. Вид у него был взъерошенный и какой-то потерянный – ничего общего с тем самоуверенным столичным пижоном, который требовал у неё дорогу.

– Ну? – Вера скрестила руки на груди. – Что за пожар? Корова заболела? Или курица снова на вас покушается?

Григорий пропустил издёвку мимо ушей. Он провёл ладонью по волосам, окончательно разрушив остатки аккуратной укладки.