Маргита Фигули – Словацкие повести и рассказы (страница 66)

Это заставило меня остановиться, хотя и не хотелось возбуждать подозрений у провожатого. Но мне осточертело без конца оглядываться на других; я сказал себе: ты же мужчина, — и остановился.

Грегуш не заметил, что я отстал, и преспокойно продолжал идти дальше. Я видел, как он вошел в сени, отделявшие жилую половину дома от корчмы.

Внезапно в амбаре хлопнула крышка ларя, и в дверях показалась девушка. Она торопилась, словно боясь, что я не замечу ее.

С первого же взгляда я узнал ее, мою Магдалену. Она так неожиданно появилась передо мной, что я совершенно растерялся, хотя сохранял присутствие духа и в более сложных обстоятельствах.

Я попытался произнести ее имя, но сердце мое бешено колотилось, и, боясь, что голос сорвется, я лишь снял шляпу и молча поклонился.

— Петер! — нерешительно прошептала Магдалена, словно бы с трудом узнавая меня издали, сквозь дымку, словно не веря, что это действительно я.

Будто желая убедить ее, я повторяю: «Магдалена, Магдалена!» — и иду ей навстречу. И не спускаю с нее глаз.

В руках она держит ведерки с овсом, и я догадываюсь, что овес для наших коней. Руки ее по локоть обнажены. Босые ноги открыты до колен. На ладной фигуре полощется платье цвета слив и в белую крапинку. Подол юбки украшен широкой яркой лентой. На груди крест-накрест повязана белоснежная косынка. Я замечаю, что предвечернее небо и глаза Магдалены такого же цвета, как ее платье. Над глазами — правильные полукружия темных бровей, придающие какую-то особую прелесть ее лицу в ореоле светло-русых волос.

Но все затмевают глаза. Еще в детстве они были у нее такие притягательные. Сейчас же я чуть не потерял голову, увидев эту красоту.

Магдалена поставила ведерки, протянула мне руку, медленно опустила ресницы и произнесла со сдержанной радостью:

— Добрый день, милости просим.

— Добрый день, Магдалена, — сказал я уже твердым голосом и сжал кончики ее пальцев.

В тот же миг я почувствовал, как вся она вспыхнула, точно свечка.

Мне нечего было таить от Магдалены, и я смотрел ей прямо в глаза. Она не выдержала моего взгляда и потупилась, словно желая скрыть под ресницами какую-то тайну.

Но это сказало мне больше, чем если бы я читал в ее глазах. И я понял: долгие годы она думала обо мне, ждала меня, хранила память обо мне в своем сердце и в мыслях, как и говорил мне Грегуш. Но почему она стыдится своих чувств, ведь я тоже ждал ее и верил светлой ребяческой верой в нашу встречу.

Я попытался завязать разговор.

— Вот случай и свел нас опять, Магдалена.

Она ласково кивнула, но поправила:

— Это не случайность, Петер, — и задумалась. — Мы должны были встретиться. Должны, иначе произошло бы ужасное. — Лицо ее вдруг померкло, и с него сошла улыбка.

Слова и горестный тон Магдалены меня встревожили.

— Объясни же, в чем дело, я не понимаю, о чем ты говоришь.

Она испуганно взглянула на меня, словно очнувшись, и глаза ее утратили мягкость. Будто спохватившись, она попыталась загладить впечатление от своих слов, убедить меня, что все хорошо.

— Да нет. Ничего особенного, Петер, — спешит она, принуждая себя улыбаться. — Собралась засыпать овса лошадям, двоюродный брат Йожка велел, да вот видишь, — показывает мне почти пустые ведерки, — не успела набрать, заторопилась… к тебе, Петер…

Это «заторопилась к тебе» захлестнуло меня, как река в половодье, но я не подал и вида.

— Что же теперь? — настаиваю я.

— Теперь пойду досыплю, Петер, — отзывается она и почти в отчаянии отводит от меня глаза.

— Что с тобой, Магдалена? — спрашиваю ее напрямик.

Она не отвечает.

— А я думал, ты встретишь меня веселой улыбкой…

— Петер… — перебила она меня и, чтобы скрыть слезы, неудержимо подступавшие к глазам, повернулась и убежала в амбар.

Я последовал за Магдаленой и, едва переступив порог, принялся утешать ее.

Она резко откинула крышку ларя и стала пригоршней сыпать овес в ведерко, которое держала в другой руке. Я видел, как нет-нет да скатится в зерно ее слеза. Сердце мое тревожно забилось. Я знал: Магдалена мужественная девушка, и понимал, что из-за пустяка она плакать не станет. А у нее не хватало духу объяснить мне, в чем дело.

Я приблизился к ней и прикоснулся к ее руке.

Она вздрогнула и от испуга выронила ведерко.

— Магдалена, — произношу я и чувствую, как от этого прикосновения дрогнул мой голос.

Я далек от мысли оскорбить ее, но не могу удержаться, чтобы не сжать ее руки.

— Нет, Петер, нет, — воспротивилась она.

— Да, Магдалена, да, ты должна мне сказать, что тебя мучает. И не противься, ведь ты знаешь, что ничего другого мне от тебя не надо. Ничего другого… — и я решаюсь произнести, — …моя Магдалена…

От моих слов она задрожала как осиновый лист.

— Я хочу, Магдалена, — тороплюсь я высказать все, — хочу, чтобы нашу встречу ничто не омрачало, поэтому между нами не должно быть недомолвок. Мы не виделись много лет, но сердцем я всегда с тобой и надеялся, что и ты помнишь обо мне. Или я ошибся, Магдалена? Если да, мои руки не смеют прикасаться к тебе. Я нашел дорогу, которая привела меня к тебе, и должен отыскать путь назад.

Когда я ей все высказал, она, кажется, решилась открыться мне и уже подняла голову, как вдруг мы услышали шаги во дворе — мать Магдалены с узелком возвращалась с покоса. Она могла увидеть нас… Магдалена отшатнулась от оконца, выпрямилась и невольно прижалась ко мне. Я вспомнил, что Маляриха препятствовала нашим встречам, и тоже замер, боясь шевельнуться. Мы провожали ее взглядом, и я успел заметить, что она уже не такая бодрая, какой я ее помнил. Но еще и теперь весь ее облик выдавал характер твердый и властный.

Взойдя на крыльцо, она хотя и посмотрела в сторону амбара, но нас не заметила.

И только проворчала:

— Почему амбар не закрыт? Надо запереть.

Она хотела тут же вернуться, но, видимо, решила сперва отнести на кухню узелок.

Нам не оставалось ничего другого, как разойтись.

Магдалена второпях шепнула мне, что мы могли бы вскоре встретиться опять. Она сама назначила место и время: возле пасеки, в саду, в девять вечера. Мол, тогда она мне все и расскажет; и на ее ресницах снова заблестели слезы.

Я оставил ее, и она принялась наполнять ведерки овсом, чтобы покормить наконец лошадей. Мне показалось, будто я несу на плечах всю усадьбу Маляриков, ноги у меня подкашивались под непосильным бременем, голова раскалывалась. В таком состоянии я вынужден был дожидаться вечера.

Мало-помалу начинало темнеть, небо на западе наливалось кровью.

Время пролетело быстро, шел девятый час.

Я стоял возле пасеки и ждал Магдалену, прислонившись к старой яблоне с растрескавшейся корой. Трепещущая листва овевала мой лоб, и тени ее играли на моем лице при лунном свете.

Я не сводил глаз с тропинки, по которой должна была прийти Магдалена. Мне уже мерещилось, как она зябко прячет руки под платок — было свежо, как блестит на ее ногах роса, как она улыбается мне издалека, ласково щурит глаза.

Ее образ ни на секунду не оставлял меня, и я уносился в далекое прошлое и вновь возвращался к настоящему, сравнивая Магдалену с прежней девочкой. Чем больше я думал о Магдалене, тем сильнее влекло меня к ней. Я с нетерпением ждал, когда она придет и я смогу наконец попросить ее стать моей женой. Правда, я не знал, как она отнесется к моим словам, но все же решился — у меня не было причин для колебаний. Я никогда не намеревался просить об этом другую и никогда не отдал бы предпочтения другой.

Если она поймет меня, если кивнет в знак согласия, я подхвачу ее и унесу из сада в поля, где колышется рожь. Сорву несколько колосков и вплету их в ее волосы, чтобы потом, волнуясь, высвобождать их из плена. Она склонится на мое плечо, и я шепотом открою ей смысл тех прекрасных вещей, которые до поры таил от нее в юности. Теперь наше время настало, как настает пора жатвы, или пора созревания плодов, или пора цветения, как настает весенняя, летняя пора. Это наша пора, и я дождался ее, чтобы Магдалена могла навеки соединиться со мной.

Все было обдумано, все слова были уже наготове, недоставало только Магдалены.

Внезапно со двора донесся крик.

Ни секунды не мешкая, я помчался вниз по саду. На дворе — никого, все безмятежно под покровом вечерней мглы. Может, мне послышалось? Странно, что никто, кроме меня, не выбежал на крик. Правда, двор просторный, хозяйственные постройки далеко стоят и от корчмы и от дома — Малярики наверняка ничего не слыхали.

Озираюсь по сторонам. Что бы это могло быть? Вдруг — опять страдальческий вскрик, вслед за ним — ржание коней и удары копыт.

Несколько прыжков до конюшни. Перескочив через порог, бросаюсь к нашим гнедым.

Над оконцем висит фонарь, так что все видно. Всполошенные кони ржут, встают на дыбы, бьют копытами. У лошади Яно Запоточного морда в пене. Конь Грегуша дрожит и рвется с привязи, которая его удерживает. Мой подогнул переднюю ногу и держит ее на весу; когда я вбежал, он посмотрел на меня совсем как человек. В его взгляде сквозила мольба и грусть и радость от того, что я пришел. Пришел вовремя, чтобы спасти ее.

Магдалена лежала под лошадьми, головой как раз под копытом моего коня. Умница, он осторожно держал копыто над ее лицом, не опуская его. Если б не нужно было скорее помочь Магдалене, я обнял бы коня, прижал бы его могучую шею к своей груди с благодарностью за то, что он был так осторожен. Но теперь я бросился к Магдалене.