Маргита Фигули – Словацкие повести и рассказы (страница 68)

Так и стоял под небом, под звездами. Вдали — ожерелье синих гор, озаренных месяцем. А из конюшни в затылок мне дышит мой гнедок, как в тот вечер у колыбы — тоскующий олень. От всего этого у меня пересохло в горле, и я судорожно пытался проглотить подступивший комок…

Перебирая все это в памяти, я стоял, облокотившись на перила моста, который соединяет деревню с окружным городком и под которым, словно полоска ржи, волнуется речка; вдруг я почувствовал, что на мое плечо легла чья-то рука. Стражник! Видимо, он заподозрил что-то неладное — стою здесь так долго и неподвижно… Наверное, он подумал, что я собираюсь покончить с собой. Он велел мне уходить, и я послушался, чтоб избавить его от опасений за мою жизнь. Я не стал объяснять ему, что вовсе не хочу умирать, пока жива моя Магдалена.

Возвращаясь, я нагнал у калитки Грегуша. Держа в руках бутылку грушовки и две стопки, он провожал ватагу парней, покидавших корчму с веселой песней.

Увидев меня, Грегуш, уже изрядно выпивший, налил вина и стал приставать, чтобы выпил и я.

— Пей, — говорил он мне повелительным тоном и себя не забывал, опрокидывал стопку за стопкой, словно куда-то торопился.

— Не могу пить, — отказывался я. Мне было совсем невесело — жгучая тоска спазмой подступала к горлу.

— Да пей, — уговаривал он меня развязно, — я сегодня от радости гору своротить готов.

— А я нет, дружок.

Как ни грустно мне было, все же я улыбнулся ему вымученно, но дружелюбно.

— Что так? Мало пьешь — вот и ходишь повесив нос. Сразу видно, что не здешний, не разбираешься в наших лекарствах.

— Зато в себе разбираюсь, — отвечаю ему, — стоит мне начать — наверняка кого-нибудь убью. Так что надо остерегаться.

И я снова подумал о Запоточном, о белой постели и бледной Магдалене. Мне виделось белоснежное брачное ложе и лапы Запоточного, которые завладевают ею — той, что мне навеки предназначалась. Я должен отстоять свои права. Устранить его любым способом, хотя бы и убить.

— Выходит, ты опасный человек, — произносит Грегуш, не догадываясь, в чем дело.

— Это редко со мной бывает, но если уж случится, пусть люди остерегаются. Лучше пойду лягу…

Я запугиваю Йожку, потому что мне кажется, что он гуляет и пьет напропалую по случаю сватовства Запоточного; мне хочется избавиться от него. Кроме того, я боюсь, как бы он не стал меня мучить рассказами о Магдалене — вон он уже и рот раскрыл.

— Жаль, не хочешь выслушать меня, — говорит Йожка, — торопишься лечь…

— А что ты скажешь?

Пошатываясь, он выговаривает:

— Я потому нынче так наклюкался, что Магдалену сосватали. Старик со старухой на седьмом небе. Запоточный ведь первый газда в Лештинах. Правда, я тебе уже говорил: характер его мне не по вкусу.

Хотя я и предчувствовал это, весть ошеломила меня так, словно подо мной проломился мост, на котором я только что стоял.

— Что ты так побелел? — Вглядывается он мне в лицо: — Может, сапоги жмут?

Я не мог поверить в случившееся, а он продолжал:

— Правда, она малость ломается, ну да пообвыкнет. Ведь все привыкают. Зато будет богатой хозяйкой. Не каждой так повезет. А она, если бы не отец с матерью, не дала бы согласия. Главное, тут мать… Все хи-хи да ха-ха, будто ее щекочут. Вместо Магдалены все говорила, и последнее слово за нее сказала. Оно, может, и к лучшему. За девкой глаз да глаз нужен. Вон прошлый год подружка Магдалены сбежала с каким-то бродягой. Надо поторапливаться со свадьбой, не то, неровен час, и эта может так же поступить. На всю жизнь позор семье.

— Ты считаешь, — перебиваю я его — ведь то, о чем он говорит, касается и меня, — ты считаешь, что Магдалена не вправе решать сама, как ей устроить свою жизнь?

— А что ей решать, лучшего жениха не найти во всей округе. Знаешь, что такое первая хозяйка на селе?

Чтобы позлить его за болтовню, которая для меня что нож острый, говорю:

— Будь я девушкой, я бы выбирал по сердцу да по совести. Смотрел бы, порядочный ли человек, а не какая у него мошна.

— Видно, ты тоже хорош, — ополчился он на меня, — коли так говоришь. Разве голодранец может быть порядочным?

Когда я поддел его еще двумя-тремя замечаниями, он так распетушился, что швырнул наземь стопки, — мои взгляды противоречили здешним понятиям об удачном замужестве.

Я предоставил ему кипятиться и, как ни в чем не бывало, попросил отвести меня куда-нибудь, где я мог бы соснуть до утра.

Прежде чем оказать мне эту дружескую услугу, он несколько раз гневно пробормотал:

— Хорош… Нечего сказать, хорош…

Беспокоить Маляриков нам не хотелось — у них в эту пору уйма работы. К тому же, говоря по совести, после того, что произошло, мне было бы неприятно встретиться с ними с глазу на глаз. Как мог отец Магдалены дать согласие, если недвусмысленно склонялся на мою сторону? Я знал, он уступил под нажимом жены. Ее корысть стала притчей во языцех. Она скорее согласилась бы увидеть Магдалену в гробу, чем упустить лештинские угодья. Ненасытная волчица, хищница, заклятый враг нашей любви. Моя решительность и откровенность теперь ни в чем не помогут. Действовать напрямик не имело смысла, нужно поймать Маляриху в искусно расставленные сети. Я не хотел спешить и тем ухудшить и без того незавидное положение. Не лучше ли все спокойно обдумать одному, а уж тогда действовать. Перед Грегушем я умышленно сделал вид, будто судьба Магдалены меня нисколько не интересует и единственное мое желание — как можно скорее лечь спать.

Он отыскал где-то в дровяном сарае две попоны, и я забрался на сеновал. Думаю, пересплю и так, а завтра — пойду себе по белу свету.

Грегуш намерился было продолжить свою болтовню, но я его отвадил.

— Знаешь, брат, завтра — тоже день, сегодня я очень устал.

— С чего бы это? — Оступаясь спьяну на лесенке, он презрительно захохотал; Йожка насмехался над моим горем, которое изнурило меня больше, чем если бы я целый день рубил буки.

Напрасно закрывал я глаза в надежде уснуть — горечь затопила меня, как некогда потоп — землю. Долго я ворочался, до боли сжимая кулаки, так что ногти впивались в ладони, и досадовал, что так глупо позволил обвести себя вокруг пальца. Напрасно уповал я на свою большую и бескорыстную любовь. У меня не было лештинских угодий, чтобы поспорить с Запоточным, вот в чем дело.

Хотя мое положение было яснее ясного, все же мне хотелось удостовериться в случившемся. Это побуждение согнало меня с сенника и привело под окно Магдалены. Я намеревался тихонько постучаться и тайно, без свидетелей переговорить с нею. Крадучись, приблизился я к окошку ее горницы. Боясь попасть в луч света, я стал в тень на узкой терраске и оттуда заглянул внутрь.

При слабом свете лампы я увидел, что Магдалена по-прежнему лежит в постели. Она чуть порозовела и, казалось, чувствовала себя лучше. Это меня обрадовало.

Но меня удивило, что вместе с Магдаленой в горнице был Запоточный. Он протягивал ей рюмку, чтоб она чокнулась с ним. Резко, с отвращением Магдалена оттолкнула его руку. Но Запоточный не сдавался — еще бы, он был куда сильнее ее! Наглец буквально принудил Магдалену взять рюмку, хотя и пытался смягчить свою настойчивость подобием услужливости. Но это ему не удавалось. Нагло усмехаясь, он с победоносным видом ждал, когда она начнет пить. Но Магдалена даже не притронулась к рюмке, она крепко сжала губы и бросила на Запоточного презрительный взгляд. С минуту они смотрели друг на друга. Внезапно Яно вскочил, обиженно выпил водку из обеих рюмок и поставил их на стол.

Облизывая губы, он присел на край постели и низко склонился над лицом Магдалены. Долго что-то бубнил. Затем пошел запереть дверь. Я слышал, как он сказал Магдалене, что ему нужна уверенность, а это будет задатком. Иначе, мол, он ей не верит. Он хотел было задуть лампу, но раздумал. Схватив Магдалену за руки и оттолкнув ногою скамью, он повалился на постель.

Выходит, вовремя я подоспел. Недаром на сеновале меня грызла тревога. Преждевременно вмешиваться я не хотел, но одно было для меня несомненно: в обиду ее не дам. Наблюдая за действиями Запоточного, я стиснул кулаки.

«Э, нет, брат, так не годится», сказал я про себя и уже приготовился высадить окно и прыгнуть в горницу.

К счастью, в этот момент кто-то повернул ручку в дверях. Запоточного это не обескуражило, ведь дверь была на запоре, но Магдалене это придало смелости. С силой выдернула она руки и случайно задела его по лицу. Видимо, удар оказался чувствительным, потому что на щеке показалась кровь.

А дверную ручку продолжали дергать. Магдалена хотела было позвать на помощь, но Яно зажал ей рот ладонью и крикнул:

— Кто там?

— Это я, — откликнулся женский голос, и я узнал голос матери.

— Вы одни? — осведомился Запоточный, поднимаясь с постели и утирая кровь носовым платком.

— Одна, сынок, — ответил голос. Он отпер.

Старуха ужаснулась, увидев кровь на его лице. Но он быстро успокоил ее, соврав, что упал, — ее в этом убедил опрокинутый стул. Дверь же он запер, чтобы никто не застал его в таком виде и не подумал, будто он пил больше, чем может.

Мать выслушала его весьма сочувственно и увела на кухню, чтоб он умылся.

Едва они вышли, Магдалена вскочила с постели и заперла дверь. С отвращением переложив окровавленную перину на стул, она бросилась в отчаянии на постель, прижалась лицом к простыне и разрыдалась так, что сердце у меня облилось кровью.