Маргита Фигули – Словацкие повести и рассказы (страница 62)
В десять вечера они молча вышли из сарая. Моросил мелкий дождь. Старик стоял в дверях дома; кивнув на прощание, он вышел закрыть за ними калитку.
Сразу за околицей они разделились — Ондриш, Семен Александрович и Антонин перешли полотно дороги и исчезли в поле. Григорий, Петер, Михал и Йожко шли по левую сторону колеи.
Вдали, где-то у Микулаша, засвистел паровоз. На том берегу Вага по шоссе прошла машина. Дождь усиливался.
Григорий, подойдя со своей группой к реке, взглянул на часы.
— Пора, — шепнул он.
Они вошли в кустарник.
— Хорошо, что дождь, — прошептал Йожко.
Все согласились — шум дождя действительно был им на руку. Послышался звук приближающегося поезда. Вот он. Паровоз рассыпал снопы горящих искр. Пассажирский. Йожко хотел сосчитать вагоны, но было слишком темно, они сливались в одну полосу.
— Давай, Петер, — шепнул Григорий, толкнув его в бок, — как только вспыхнет огонь — прыгай.
Петер и Михал перешли речку, Григорий и Йожко остались на этом берегу. Они прошли несколько шагов, пригнувшись, потом поползли.
На другой стороне метрах в десяти от полотна Семен приготовил костер, насыпав туда динамитной пыли, чтобы пламя вспыхнуло сразу. Они были в пятидесяти метрах от моста, и Ондриш пополз в поле, таща за собой шнур. Когда они подползли к Антонину, Семен взглянул на светящийся циферблат часов — было без четверти одиннадцать.
— Поджигай, — шепнул Семен.
Антонин, прикрыв шнур курткой, поджег его. Искорки, зашипев, будто вспугнутая медянка, побежали по шнуру…
Возле полотна внезапно вспыхнул костер. Оба немца на мосту сразу повернули головы в касках, напряженно вглядываясь туда.
И тогда…
И тогда с одной стороны выскочил Григорий, с другой — Петер, в три прыжка они были на мосту…
Петер вынул нож из груди немца и вытер его о серый мундир.
Михал с одной стороны моста, Антонин с Ондришем — с другой закладывали взрывчатку.
— Чего это у тебя руки трясутся, — шептал Йожке Михал, — будто девку щупаешь… Давай-давай!
В тот момент, когда Григорий и Петер сбегали с насыпи, в долине послышался шум приближающегося поезда.
Они знали, что в это время нет пассажирского, это может быть только товарный. Григорий, вернувшись на насыпь, крикнул Семену, что идет товарный.
— Слышу, — ответил ему Семен.
Паровоз и несколько вагонов успели пройти, но потом…
Потом глаза всех семерых вспыхнули радостью. Правда, у двоих через несколько секунд они закрылись навсегда. Григорий не успел отбежать достаточно далеко, да и Михал тщетно прижимался к мокрой земле — их задело обломками железных конструкций, разлетевшимися во все стороны.
Петер, сам тяжело раненный, обмывал лицо Григория, но воскресить не мог.
Пятеро героев унесли тела своих товарищей. Тщетно серые мундиры обшаривали прожекторами окрестности — партизаны исчезли бесследно.
4
Прекрасна была весна сорок пятого года. Пышно зеленели хлеба, а луга никогда еще не цвели так ярко. Радость переполняла сердца людей, и они работали без устали, забывая о сне. Новые песни зазвенели в городах и деревнях, их распевали не только дети, но и беззубые старухи, вешавшие белье.
На пустомарском мосту забивали сваи.
— Раз-два! Раз-два!
— Пете-ер! — закричал усатый железнодорожник. Петер, который работал на другом конце моста, поднял голову.
— Жена с обедом пришла, да и сынишка с ней.
— Мара-а-а! Через неделю пойдет поезд! — И Петер раскинул руки, чтобы обнять жену в этот радостный солнечный полдень.
МАРГИТА ФИГУЛИ
ТРОЙКА ГНЕДЫХ
…Погруженный в раздумья, возвращался я под вечер домой лесом, черным, как декабрьская мгла, — уж такие дремучие леса в здешних краях. Возвращался на своем гнедке, прислушиваясь к цоканью копыт, тонувшему в глухом и однообразном шуме деревьев, — единственные звуки в беспредельной тишине гор. Шагом двигались мы от границы меж косогоров, и единственным нашим попутчиком был ветер, который с севера проникал в ущелья, чтобы на покое скоротать там тихую летнюю ночь.
Смеркалось, и я с минуты на минуту ждал, когда небо раскроется звездам. Я прикидывал, где какая из них зажжется, но потом впился глазами в одну точку, уверенный, что именно там должна появиться звезда.
Так ехал я, глядя на небо и думая о девушке, светлый образ которой сиял мне наподобие звезды. Я думал о звезде моей юности, к которой всегда мысленно возвращался после долгих скитаний. Звездочка эта, светившая мне, — моя красавица Магдалена, с нею провел я детские годы в родной деревне близ Турца. Ее образ переносит меня в далекое прошлое, и всякий раз мне чудится одна и та же картина.
Свежая и улыбающаяся, Магдалена ждет меня на пороге своего дома, что по соседству с нашим. Я подлетаю к ней как на крыльях, и, схватившись за руки, разгоряченные, мы убегаем в поля. Находим тропинку в спелой ржи и пускаемся по ней. Золотистые, как соты, волосы Магдалены развеваются во все стороны. В них запутался колосок, и я высвобождаю его. Девочка Магдалена еще не знает, что такое любовь, а я уже становлюсь юношей, я борюсь с первым искушением. Распутываю ее волосы, чтобы извлечь колосок, и ощущаю, какие они мягкие и шелковистые. Так бы и зарылся в них лицом. Одна мысль об этом блаженстве приводит меня в трепет, но я не решаюсь. Наступит время, когда Магдалена сама поймет, как прекрасны эти порывы. Довольно с меня и того, что я могу схватить ее за руку и лететь вместе с нею.
В самую жару мы возвращаемся домой, запыхавшиеся и невинно юные. Из сеней выходит мать Магдалены. Под ее строгим взглядом наши руки разжимаются. Зайдя за угол дома, я слышу, как мать бранит Магдалену за то, что она дружит со мной. С уязвленным сердцем бреду я вдоль стены к нашему двору. Мне хочется плакать, но я стискиваю зубы, и сердце мое вновь наполняется отвагой.
И сейчас, проезжая меж косогоров, я чувствовал, что отвага не покинула меня, и я горделиво глянул в лицо звезде, которая успела пробиться из облаков как раз в том месте, куда я смотрел.
И то ли из желания исповедаться, то ли для того, чтобы уверить самого себя, я произнес вслух:
— Одного хочу от жизни — чтоб Магдалена стала моей.
Одна-единственная мечта владела мной в ту минуту — просить Магдалену стать моей женою, и чтобы она поняла меня и кивнула в знак согласия. Еще несколько дней назад, отправляясь в горы, я решил на обратном пути заехать к родителям Магдалены и попросить ее руки.
Магдалена предназначена мне судьбою, жизнь без нее пуста и никчемна. Именно поэтому она должна стать моей, именно потому я выбрал ее из всех девушек.
Правда, мы давно не виделись, но это не должно стать помехой. Нас связывало наше детство, а также последняя встреча пять лет назад в Турце. Тогда Магдалена показалась мне такой красивой, нежной и доброй, что я возмечтал о ней, как о земле обетованной. Думы о ней посещали меня все чаще и чаще, наконец я решил отправиться в заветные края и попросить ее стать навеки моей.
Тем более что подвернулся удобный случай. Мне надлежало осмотреть под Бабьей горой лес, который я закупал для жилинской лесопильни. И я решил остановиться на обратном пути в селе близ окружного городка, где после переезда из Турца родители Магдалены держали корчму. Заночую где бог пошлет и поутру осуществлю задуманное.
При мысли об этом сердце мое трепетало, как лес на ветру или звезды средь облаков, под которыми я теперь ехал на моем гнедке.
Ехал я от польской границы, направляясь в низовья Оравы. Позади меня высилась Бабья гора — самый могучий выдох этой гористой местности, округлая, гладко обточенная яростными вихрями.
Впереди, в долине, показалась первая кровля, в небе над нею вырисовывался крест. Я не знал названия деревни, которую приметил благодаря церквушке, но какое это имело значение? Главное, будет где заночевать и передохнуть: целый день я провел в седле и очень устал.
Я уже сворачивал из ельника на прогалину и вскоре оказался бы на дороге, ведущей в деревню, как вдруг моего коня охватило беспокойство и страх. Его тревога передалась и мне, я рванул поводья, понуждая коня перейти в галоп. Но, вместо того чтобы пуститься вскачь, он стал, дрожа всем телом и прядая ушами. Несколько раз я с силой пришпорил коня, но он не двинулся с места. Набравшись духу, я огляделся по сторонам — не грозит ли нам какая-нибудь опасность?
В тот же миг с польской стороны грянули два выстрела, и гулкое эхо раскатилось по вершинам. Вслед за этим я услышал грохот, несшийся вниз по склону, подобно гигантской лавине. Он приближался с такой стремительностью, что я не успевал следить за ним, слыша лишь треск сучьев и чувствуя, как содрогается земля. Наконец я различил топот копыт и тут же увидел табун из семи коней, мчавшихся меж деревьев. В голове у меня тотчас мелькнула догадка, что это контрабандисты из Польши, преследуемые таможенной стражей. Контрабандистов было двое. Пропущенная через недоуздки веревка связывала лошадей. Один погонщик скакал впереди, нахлестывая пару жеребцов, другой — с пятью остальными — следом.
Я посторонился: кони вихрем летели вниз по косогору, прямо на нас.
Всадник, что скакал впереди, пригнулся к гриве, спасаясь от пуль. Второй, позади, повис в стременах, запрокинув голову к небу. Мне показалось, что он ранен.
Мой конь с перепугу взвился на дыбы, захрапел и понесся, точно бешеный, вслед за табуном. Я не смог его удержать, и мне не оставалось ничего иного, как ослабить поводья и сломя голову лететь по выгонам.