Маргита Фигули – Словацкие повести и рассказы (страница 19)
Дядины слова прервал сигнал автомобиля. Машина наконец пришла, но в самую неподходящую минуту.
— Мне надо ехать, — сказал я. — До свидания, я вернусь в среду или в четверг, — торопливо добавил я и поспешил к выходу.
— Зайди домой, не забудь, — крикнул мне вслед дядя и еще что-то сказал, но я уже не расслышал, потому что шофер дал газ и дядины слова слились с ревом мотора прежде, чем достигли моих ушей.
Я сел в машину, и шофер, чувствуя свою вину за опоздание, стремительно рванул вперед. Когда я оглянулся, мы уже свернули на главную магистраль.
Из поездки я вернулся совершенно измотанный в среду ночью, а точнее, в четверг под утро. К детям я не заехал и на сей раз, хотя мы дважды пересекли город, в котором они жили. Дядя опять будет мной недоволен, подумал я, забираясь в постель. И это была последняя мысль, которая мелькнула у меня в голове. Вслед за тем я провалился в глубокий сон, из которого вынырнул только к полудню.
Я проснулся и продолжал лежать в постели. Болела голова, настроение было скверное. Похоже, у меня начинался грипп. Черт его знает, нет ли у меня температуры, подумал я и вспомнил, что опять забыл купить термометр. Пойду к дядюшке, смерю там температуру, решил я и встал с кровати.
Я вошел в дядин дом. На первый взгляд все было в полном порядке. Маргита сидела в кухне за столом и беззвучно шевелила губами. Мне показалось, что она молится. На ней было праздничное платье. Какой же сегодня праздник, начал вспоминать я, но это было пустое занятие, потому что я давно перестал ориентироваться в церковных праздниках.
Увидев меня, Маргита подошла ко мне, схватила за руку и тихо повела к полуоткрытым дверям в горницу.
Я все еще ничего не понимал, на языке у меня все еще вертелся вопрос: «А где дядя?»
И только когда Маргита распахнула двери настежь и я увидел прямо перед собой на разостланной постели застывшее желтое восковое лицо, я понял, что нет никакого праздника и что передо мной такое знакомое и все же как будто чужое дядюшкино лицо.
Я прислонился к дверному косяку. Маргита все еще держала меня за руку, и не будь этой успокоительной близости ее руки, я в ту же минуту, как узнал правду, наверняка рухнул бы на пол, сбитый с ног накатившейся на меня слабостью.
Мы тихонько вернулись в кухню.
Долго молчали. Потом Маргита заговорила:
— Во вторник вечером он рано лег спать. Дышал с трудом, я хотела послать за доктором, но он не позволил. Потом ему стало хуже, и я уже не стала его слушаться, побежала на ферму, и заведующий позвонил доктору. «Скорая помощь» приехала очень быстро, но помочь ему уже не смогли, он так и умер в своей постели, его и в больницу не брали.
— Во вторник вечером, — сказал я и опять умолк.
— Я уже и гроб заказала, завтра привезут, Пакан заедет за ним на тракторе, — сказала Маргита.
— Что же ты меня не разбудила, я целый день проспал.
— А зачем было тебя будить — все, что нужно, мы и завтра успеем сделать.
— А я спал себе, как будто ничего не случилось, я даже не подозревал, что его уже нет в живых…
— Никто не знает, когда пробьет его час, — тяжко вздохнула Маргита, и снова мы долго сидели в молчании.
— Надо бы послать телеграммы, — предложил я, когда немного пришел в себя.
— Телеграммы?
— Ты скажи, кому их послать, продиктуй адреса, — я вытащил из кармана карандаш. — Я сейчас запишу, а утром забегу на почту.
— Ничего не записывай, — сказала Маргита. — Убери записную книжку, Рудко. Я тебе ничего не скажу.
— Как это?
— Некому посылать телеграммы.
— А Маришка, ей тоже не пошлем?
— Если уж непременно хочешь, можешь послать. Она живет где-то в пограничье. Как-то на рождество, года три назад, она прислала открытку и приписала там свой адрес. Открытка, должно быть, в шкафчике, поищи, коли хочешь.
Я вытащил из шкафчика жестяную коробку, в которой дядя хранил разные бумаги, выложил на стол все ее содержимое и долго копался. Но открытки не нашел.
— Ее здесь нет, ты не знаешь, где еще она может быть?
— Бог весть, — ответила Маргита. — Да не ищи ты.
— Маришка наверняка приехала бы, не поверю, чтобы она не приехала, — перебил я Маргиту.
— Все равно почта ее не найдет, там, где она жила три года назад, ее, конечно, уже нет. Ее каждый год видят в новом месте и с новым мужчиной. Люди, которые ездят в Чехию на уборку сахарной свеклы, встречали ее. Таскается там с кем попало, — открыла мне Маргита то, о чем я до сих пор и не подозревал.
— А Штефан?
— Ох, как же он сможет приехать из такой дали, нет, не отправляй ему телеграмму, — сказала она. — После я напишу ему письмо, дам знать о случившемся.
— А остальная родня?
— Кто, какая родня? Все уже померли — ровесники, братья, сестры, — все уже там, одна я тут осталась, — прошептала она задумчиво и вытерла глаза кончиком фартука.
Господи боже, подумал я, как же это? Умер хороший, безупречный человек, неужели, кроме меня и Маргиты, его смерть никого не взволнует? Неужели весть о его смерти всем безразлична? Неужели завтра, когда мы будем хоронить дядю, когда его тело навсегда укроет земля, над его могилой никто, кроме нас двоих, не уронит слезу? Когда уходят из жизни такие люди, их должно оплакать все человечество. Ведь вместе с ними что-то важное уходит из мира — вон, вместо них пустота, невооруженным глазом видно зияние, от него разит пустотой, кто придет на их место, когда и как заполнится это пустое пространство…
— Не мучай себя, Рудко, — сказала Маргита. — Не мучай себя больше, чем надо. Поди ляг, завтра нас ждет много дел, — напомнила она.
Я согласился с ней.
— Спокойной ночи, — простился я и вышел во двор.
Падал на землю поздний мартовский снег. Обычно этот снег бывает мокрым, не успеет опуститься и уже тает, но сегодня с неба падал хрупкий пушистый густой снежок, очень скоро он покрыл землю сплошной белой пеленой, не таял — падал и падал.
Поднялся ветер. Он дул с севера. Пробрал до костей, меня начало трясти. К утру наметет большие сугробы, подумал я.
Я медленно шагал к своему дому, голову переполняли грустные мысли. Внезапно в ночной тиши раздался отдаленный свист. Я пристально всмотрелся во тьму. Далеко, где-то на краю пустынных, убеленных полей, мелькали светящиеся окна вагонов. Последний ночной поезд мчался на северо-запад, через два часа, по прибытии в столицу, его сигнал ворвется в сны моих детей.
Что-то шевельнулось в моей душе. Перестук колес становился все глуше и глуше, и сердце мое слабело вместе с ним…
В тот миг, когда последний мерцающий огонек исчез из поля зрения и растворился во тьме, меня охватило страстное желание побежать за поездом, догнать его, пока еще есть время.
Это желание глубоко утвердилось во мне, пустило корни, и побороть его мне было невмоготу.
И тут я вспомнил дядю, его грустную, проникновенную улыбку, его истории о мужчинах, о женщинах, о человеческом счастье и страданиях. Только теперь я понял смысл его слов и его молчания. Мне захотелось исповедаться ему, захотелось сказать ему: «Дядя, я все понимаю, теперь я действительно вас понимаю!»
Я долго смотрел на северо-запад, промерз до костей, но страстное желание, которое овладело мной, не унялось от порывов холодного северного ветра.
Морозило, дул ветер, все вокруг засыпало снегом. Это были последние причуды зимы. Через несколько дней потеплело, южный ветер за одну ночь слизал снег с полей, запели птицы, возвещая приход весны.
За две недели до пасхи почтальон принес мне письмо от дочери. Я с нетерпением вскрыл его и начал читать. Когда я кончил чтение, я понял, что мне представилась возможность осуществить свое заветное желание.
ДВОЕ У СТРЕЛКИ
Они стояли у входа в комнату дежурного. Начальник станции, его жена и седовласый путевой обходчик. Надо заметить, что обходчик оказался тут по чистой случайности. Изо дня в день он начинал обход гораздо раньше и в этот час обычно уже уходил километра за два от станции.
Зазвонил телефон. Женщина вошла в дежурную, сняла трубку и сказала, что слушает. Потом высунула голову в окно и спросила у мужа:
— Когда ты его пошлешь? Гейза спрашивает, когда ты его пошлешь.
— Что тебе? — закричал начальник станции, потому что в это самое время раздался звонок сигнального устройства и женщину расслышать было нельзя.
— Когда ты пошлешь его Гейзе? — по слогам прокричала женщина.
— Завтра. С утренним, — ответил начальник станции, — Скажи ему, что завтра.
— Алло, — закричала женщина в трубку. — Да, семь тридцать, — подтвердила она. — Правда-правда, нет, теперь он нам не нужен. Не за что. — Она положила трубку, села за стол и принялась что-то записывать в толстую тетрадь.
— Вечно пристают с этим циркуляром. Сегодня один, завтра другой, послезавтра третий, а через неделю его можно выбрасывать в мусорный ящик, — сказал начальник станции. — Просто не знаю, зачем только я им даю.
— Посмотри, какая она у меня, — отозвался обходчик, показывая на свою левую руку. — Как валенок.
— Надо было уксусный компресс сделать, — сказал начальник станции. — Ведь я еще вчера тебе говорил, чтобы ты поставил уксусный компресс.
— Нет у меня, — ответил обходчик.
— Чего нет?