Маргита Фигули – Словацкие повести и рассказы (страница 18)

И все соседи, которые до тех пор с нескрываемым интересом наблюдали это зрелище и ухмылялись, видя, что я извиваюсь, как уж на сковороде, разом потупили головы и торопливо разбрелись кто куда.

А Маргита, исполненная решимости, с горящими глазами шла, гордо подняв голову, и с вызывающим видом озиралась вокруг, словно подстерегала того, кто осмелится меня обидеть.

К Оргоне я больше не вернулся. В начале сентября я уехал в небольшой город в Моравии и затем четыре года учился там в техническом училище.

Жил я в общежитии, домой ездил редко. Билет на поезд стоил уйму денег. Я приезжал к деду только на рождество, на пасху и на летние каникулы.

А дед уже нетерпеливо поджидал меня и всякий раз спрашивал, долго ли я еще пробуду в школе и кем же я, собственно, стану, когда закончу училище.

Когда я потом собирался в обратный путь, дед всегда вытаскивал из шкафчика замасленную, сбереженную ценой немыслимого самоотречения пятидесятикроновую бумажку и против моей воли совал мне в руку, приговаривая:

— Да ты бери, пригодится в жизни. Кто же тебе даст, если не я…

Дедовы пятьдесят крон — для меня это были священные деньги! Даже при самой тяжкой нужде мне было трудно решиться их разменять. Сердце у меня сжималось, когда я их тратил. Я слишком хорошо знал, как нелегко деду жить на пенсию в двести крон.

За три месяца до того, как я окончил школу, дед умер. Я остался один-одинешенек на всем белом свете, мне было еще тоскливее. Я сторонился людей.

Окончив училище, я вернулся в Словакию и стал работать на большом предприятии пищевой промышленности. Там работало много молодежи, особенно девчат, я, при всей своей нелюдимости, все-таки сдружился с одной из них и, едва мне стукнуло двадцать, женился на ней.

Мы поженились весной, а с осени я начал учиться заочно в институте. Дальнейших пять лет учебы — это, наверное, была самая тяжкая обуза, какую я когда-либо тащил на своих плечах. Женатому человеку с одним, а потом с двумя детьми в маленькой квартирке не до шуток, если он хочет справиться с таким бременем. Кто этого не испытал, тот вряд ли поверит, но это были в самом деле трудные годы. Мне удалось успешно закончить учебу, мне удалось это, потому что я чувствовал за собой прочный тыл. Тогда я еще верил, что моя каторжная жизнь имеет смысл, и находил в ней известную прелесть.

Вплоть до той самой минуты, когда жена явилась со своим нелепым предложением, наш брак казался мне счастливым и гармоничным. Правда, человек вроде меня, который никогда, даже в самом раннем детстве не знал тепла настоящего семейного очага, не столь привередлив, как те, кому этого тепла досталось в избытке, и поэтому он едва ли способен объективно судить, что стоит его семейная жизнь…

Незаметно прошло время, я расплатился по счету и вышел на улицу. В голове у меня роилась масса вопросов. Слышались среди них и упреки. Что мне вообще здесь надо, почему я не там, не со своими детьми, почему я ничего не делаю, чтобы быть с ними, почему я не борюсь за них… И вслед за тем, словно щит перед шквалом вопросов, в моем сознании выстроилась вереница несправедливостей и обид, которых я натерпелся в жизни от людей. Тоска росла, распирала меня…

С середины января грянули морозы, которые не ослабевали целый месяц. Но снега не было, поля прикрывал лишь тоненький слой выпавшего еще перед Новым годом снега, и под этим ветхим укрытием земля не отдыхала. У земледельцев головы пухли от забот, озимые вымерзли, так что они уже теперь думали о весне, о том, чтобы успеть вовремя пересеять поля.

Бесснежная, типичная для здешних краев зима избороздила морщинами лица тех, на чьем попечении была земля; что же касается меня, то мне она была только на руку. Дело в том, что сразу же после Нового года я починил старенький велосипед, который валялся заброшенный на чердаке, и ездил на нем на работу. Таким образом, дорога занимала у меня всего несколько минут, и несмотря на стужу, я и теперь не ходил пешком даже в самые сильные морозы.

Я надевал перчатки, натягивал на голову по самые уши меховую ушанку и шпарил на велосипеде на работу и обратно.

На работу я вышел сразу после Нового года. На складе моим ближайшим сотрудником был пожилой дядя, который, невзирая на мои бесчисленные протесты, обращался ко мне не иначе, как «пан инженер». И, признаться, он вовсе не вкладывал в этот титул никакой насмешки. Напротив, чрезвычайно гордился тем, что работает вместе с образованным человеком, мое присутствие на складе воспринимал как выражение общественного признания собственному труду и постоянно это подчеркивал.

Каждому, кто соглашался его слушать, он объяснял: «Теперь нас уже двое, я и инженер, только и этого мало, работы у нас обоих выше головы, не помешал бы нам и третий. Да, сгодился бы и третий нам в компанию, да где взять, тут надо не абы кого, а чтобы голову имел на плечах, не то в два счета жди недостачи, а там и прокуратура свалится на голову…»

Да и с остальными сотрудниками у меня сложились неплохие отношения. Все вместе мы составляли небольшой коллектив, и в нем не было ни одного, кто бы алчно зарился на место своего соседа. Завидовать было нечему, стремиться некуда, следовательно, быть хорошими нам ничего не стоило…

Начальник скоро сообразил, что имеющийся у меня опыт и в особенности знакомства, которые я завязал на различных предприятиях по всей республике, можно использовать в интересах нашей стройки. Сперва робко, а потом без обиняков он спросил меня, не соглашусь ли я выполнять некоторые задания сверх своих прямых обязанностей.

Так я начал разъезжать по всей республике. Я возобновил старые связи, с помощью пол-литров и четвертей приобрел новые знакомства, и уже через месяц этой моей деятельности случилось чудо. Пустовавшие полки нашего склада заполнились запчастями, материалами и прочими остродефицитными изделиями, шоферы перестали ругаться, простаивавшие по многу месяцев механизмы снова ожили, стройка начала выполнять план. Нашей работой были довольны и в головной организации, и я получил три тысячи крон внеочередной премии. Откровенно говоря, за прошедший месяц ублажение работников снабжения обошлось моему карману намного дороже, но я не сетовал, я был рад, что мои способности не пропали втуне и что я принес пользу делу.

Первое марта пришлось на понедельник. В этот день я должен был поехать на несколько дней в служебную командировку в восточную Чехию. Еще в пятницу я обсудил все детали нашей поездки с шофером и потому в понедельник не пошел с утра на работу, а ждал машину дома. Шофер заехал за мной позже, чем мы условились. Пепельно-серая старенькая «волга» появилась у дедова дома только в половине девятого. А до этого я слонялся по дому и по двору, с нетерпением поджидая машину и мысленно кляня безответственного шофера, которому было плевать на то, что я прибуду на место лишь под вечер и в тот день уже ничего не успею сделать.

Дядя видел, что я маюсь без дела, и пришел поболтать со мной.

— А я гляжу, ты еще дома, дай, думаю, посмотрю, что там у него стряслось, — сказал он.

— Не знаю, не знаю, где этот тип околачивается…

— Может, машина сломалась, — сказал дядя.

— Может быть, — ответил я и снова выглянул на улицу, которая вела к дому деда, не показалась ли там машина.

— Тучи собираются, похоже, снег пойдет, — заметил дядя.

— Только этого мне не хватало, — пробормотал я.

— Всю зиму не было снега, а тут вот на́ тебе, — рассуждал дядя, — нет, зима еще не кончилась, не отбушевала свое, к вечеру снег пойдет, помяни мое слово, пойдет снег.

— Смотрите не накликайте, нынче он мне ни к чему. Еще застрянем где-нибудь по дороге.

— И это может статься, — сказал он, потом помолчал немного, словно подбирая слова, и спросил: — А что, домой-то не заглянешь, детей проведать? Ведь поедешь через город, надо бы зайти, парень, и на рождество ты их не навестил, а они тебе писали и посылочку прислали…

— Перестаньте, дядя, — взмолился я. Мне было невмоготу слушать его, я знал, что он не хочет меня обидеть, и все-таки мысленно посетовал на его бестактность — ну чего он бередит мои раны. Впрочем, бестактность ли это? — Перестаньте, прошу вас.

Заезжать, не заезжать? Уже много раз я задавал себе этот вопрос, но никогда на него не отвечал. Каждый раз я малодушно откладывал его решение на будущее. Не сегодня, после, потом, я еще не готов к этому, у меня еще нет для этого сил, говорил я себе. Пусть послужит мне оправданием, что я хорошо знал себя, понимал, что означала бы подобная, хоть и недолгая, остановка в моем бывшем доме. Это был бы, собственно, первый, но скорее всего решающий шаг к окончательному возвращению. Вернуться после того, что было, — вернуться в подобном случае равносильно плюнуть самому себе в душу! Вернуться — значит пойти на компромисс, на первый крупный компромисс с собственными убеждениями. Первый компромисс, за ним последуют другие, компромиссы во всем и со всеми, и вот ты такой же, как и те, кого презирал всей душой… А зачем, собственно, во имя чего? Ради счастливого детства моих детей, говорил мне внутренний голос, разве этого мало, ведь это самый веский аргумент, взгляни на весы, чашечки их склоняются к детям…

— Посмотри на меня, я стою на краю могилы, в такие минуты говорят только правду, — тихим голосом сказал дядя. — Вернулся я домой из плена, ты знаешь, что я нашел дома. Горько мне было, но поверь, не было женщины лучше, чем моя согрешившая жена. Как это случилось, что случилось? Ну, случилось и случилось. А потом мы прожили вместе сорок счастливых лет. — Речь его не отличалась последовательностью, но я понимал его. — Разве я мог прожить такую жизнь с другой? Сомневаюсь. А ребенок умер от воспаления легких на четвертом годике. Милый был ребенок, я его очень полюбил. Я плакал, когда он метался в жару, ведь он ни в чем не был виноват… И видишь, мои дети оба живы, но у них нет для меня времени. Правда, Штефан далеко, из Аргентины путь неблизкий, а Маришка, та не за морем, и все-таки ни разу не приехала…