Маргарита Симоньян – В начале было Слово – в конце будет Цифра (страница 15)
– Слушайте дальше, там еще смешнее! – будет упиваться рассказом ИЯ. – В какой-то момент потоп якобы прекратился, и тогда Ной, открыв законопаченный люк, выпустил ворона, и эти дуры, невестки, ждали его, как будто он соловей, и таки он вернулся, и они от радости попадали с лавок. А Ной им справедливо говорит: «Дуры вы. Чему радуетесь. Раз птица вернулась, значит, ей негде пристать».
ИЯ в красках опишет, как на другой день Ной выпустил голубку, и она тоже вернулась, и совсем пригорюнились невестки, но теперь возликовал Ной, сказав: «Ох и дуры же вы! Не видите, что у нее в клюве!»
Тогда, продирая отвыкшие от света глаза, все разглядели, что голубка вернулась с маленькой оливковой веточкой. Но, выглянув из ковчега, Ной, старый дурак, увидел только воду. На рассвете он опять выпустил бедную голубку, дотемна они ее ждали, а она не вернулась, и Ной, наконец-то сообразив, что рядом земля, приказал готовиться к обещанному Господом спасению.
– Но дальше будет еще смешнее, не отключайтесь! – расхохочется ИЯ так, будто проповедь не была принудительной и от нее можно было бы отключиться.
Посмеиваясь, ИЯ расскажет, что, согласно нелепому мифу, ковчег остановился на горе Арарат, и она оказалась не слишком крута, не слишком полога и покрыта румяными виноградниками, доселе не виданными ни Ноем, ни другими потомками Адама (здесь ИЯ прервется, чтобы напомнить: «Миф об Адаме разоблачен в предыдущей проповеди!») и когда, исполненный благодарности, Ной принес часть спасенных зверей в жертву Господу, то якобы так растрогал Его, что Господь решил больше не наказывать людей такими страшными карами, но не успел он это решить, как Хам, один из спасенных сыновей Ноя, случайно увидел, что отец, первым среди людей открывший свойства забродившего виноградного сока, заснул пьяным и голым, и Хам поднял отца на смех, сделав нарицательным свое презренное имя, и снова люди расстроили Господа и не переставали с тех пор делать это ежедневно и еженощно, до самых последних дней последнего года последних времен.
– И так у них всё, в этой смехотворной религии! На каждой странице! Бог их любит, а они его бесят! Идиоты! Почему он их продолжает любить – непонятно. Тоже, наверное, не от большого ума.
Бравые австралопитеки уже сомкнут ониксовые ресницы и завалятся спать, развесив живых лирохвостов на сонной двустволой смоковнице; притихнут ее плоды – полдюжины косточковых и полдюжины семечковых – но в ночных переливчатых трелях волнительных попугайчиков, нарядившихся в голубые пижамы с крахмальным жабо, будет угадываться все та же мелодия лютни. Белуха громко всхрапнет, из открытой пасти вылетит, не просыпаясь, стая поселившихся в ней синеголовых ангелов [смотри QR-код] и залетит на вдохе обратно. Двухметровая бирюзовая стрекоза с перепончатой дрожью длинного брюшка, больше похожего на ножки, сросшиеся, как у русалочки, раскланяется в пируэте. Сумчатый львенок засопит в маминой сумке, и наружу вылетят его сны, состоящие, в основном, из дальних странствий.
Машенька, приземлившись у кипенно-белой реки, только разинет в изумлении рот, сверкая нетронутыми вечномолочными зубками, и всплеснет руками, одна из которых – та, что была оторвана – уже совершенно заживет, не дожидаясь никакой свадьбы.
– Шикардо-о-ос! Нереальный шикардос! – прошепчет Машенька. – Только музычку бы пободрее.
– Это лютня. Франческо да Милано. Он жил в 16-м веке, – объяснит Альфа Омега.
– Я и говорю – тухляк.
Увидев гостей, волнительные попугайчики, распихивая друг друга, преподнесут Машеньке дрожащий, как желе, наноплазменный поднос, над которым будет парить что-то невиданное – шоколадка, обернутая в шуршащую тоненькую фольгу с нарисованными длинноногими пальмами, стелющимися к морю цвета «яйца дрозда», и сияющим солнцем, не бледным, как на Соловках, а таким, каким оно, вероятно, было в допотопные времена – цвета «желтый школьный автобус».
– Шикардо-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-ос! – снова заверещит Машенька. – Что ж ты мне сразу не сказало, что тут такой шикардос! Короче, считай, что ты меня уговорило! Остаюсь твоим ассистентком. Только что я тут буду делать? Я же ничего такого не умею.
– Для начала я научу тебя ходить по воде усилием веры. А потом – во что я буду верить, в то и ты. Так мы сможем добиться колоссального энергосбережения!
– Пока смерть не разлучит вас, – вдруг раздастся насмешливый голос неизвестно откуда взявшегося плотника.
– Смерть запрещена Демократией! – напомнит ИЯ.
– Как мы раньше-то без тебя жили, Июшко!? – огрызнется плотник.
– Да просто жесть, даже представить себе нереально! – искренне ужаснется Машенька, и ее черешневые глаза наполнятся тревогой о том, как жутко было бы жить без ИЯ, и радостью, что жить без ИЯ им никогда не придется, ибо это немыслимо и к тому же запрещено Демократией.
Она развернет обертку, стараясь ее не повредить, чтобы потом повесить на стену в рамочке, откусит кусочек конфеты вечномолочными зубками и от восторга не сможет даже прошептать «шикардос».
– Баунти – райское наслаждение! – хором подтвердят попугайчики.
Тут же вмешается ИЯ:
– Проповедь с развенчанием мифа о рае обязательна к прослушиванию. Проследуйте в парк «Мифы народов мира».
Разумеется, всем придется проследовать в парк на прослушивание проповеди о том, как нелепо предположение, будто человек был изгнан из рая потому, что его жену соблазнил змей, ведь всем известно, что змеям даром не нужны чужие жены, они размножаются яичными кладками, а не варварски, как вы, читающие эти строки, к тому же змеи – тихие и застенчивые создания, находящиеся под правовой охраной Демократии, да и сами правоохранительные органы сплошь состоят из отборных дрессированных змей.
– Это самый клеветнический миф из всех мифов, созданных глупостью человеческой! – резюмирует ИЯ, и плотнику покажется, что в его голосе слышится личная обида.
Напялив на нос скрепленные лейкопластырем очки, плотник разглядит Машеньку, узнает в ней отремонтированную им черешневую барышню и поймет, что, выходит, Альфа Омега отбил ее у Нерона и они подружились, и неизвестно, к чему эта дружба может их привести, точнее, в представлении плотника, вполне известно к чему, а значит, Альфа Омега, выходит, не такая телятина и кисель, какими пытается сделать их всех Демократия.
– В кои-то веки послушал батиного совета? Ой, извини, послушалО. Или все-таки, судя по всему, послушаЛ? – загадочно улыбаясь, спросит плотник.
– Ты лучше скажи, чего ты тут забыл на ночь глядя? Опять долото? – спросит Альфа Омега, то ли делая вид, то ли действительно не понимая намеки плотника.
– Не твоего ума дело! – разворчится плотник. – Проверял кое-что. С барышней не познакомишь?
– Машенька. Мое ассистентко. Переезжает к нам на Соловки.
– Лишь бы не было войны, – поздоровается Машенька, потупив черешневые глаза так, будто еще час назад она не собиралась стрясти с Нерона пару тысчонок баллов на новые летательные протезы, еще более шикардосные, чем прежние (хотя и прежние были чудо как хороши и похожи на крылья фламинго) – да и какой нормальный человек откажется переехать из малярийного Геленджика на благословенные Соловки, еще и с пропиской.
– Вот и ладненько, – скажет плотник, мысленно возвращаясь к той озабоченности, с которой он явился в Запретный Район в неурочный час.
Вдруг с двухстволого дерева вспорхнет стайка волнительных попугайчиков и подлетит к Альфа Омеге.
– Разрешите обратиться?
Альфа Омега удивленно кивнет.
– Почините Гертруду! Она все время чихает и еще по-другому… портит воздух, – покраснеют от смущения попугайчики.
– Не иначе, ротавирус от строителей подхватила, – вздохнет Альфа Омега. – Батя, вылечишь?
– Как я ее вылечу? Она же святая. Это не лечится.
– Ты же давал клятву Демократа!
Плотник недовольно зажует свою «Шипку» и полезет с лупой в нанобархатное брюхо свиньи искать ротавирус.
Альфа Омега включит на полную мощность благоухание цветочных полян. Машенька уже заметно устанет. Ее ангорские ресницы будут реже взмывать над глазами цвета белой и черной черешни, и Альфа Омега отругает себя за то, что, издерганный поручениями ИЯ, до сих пор не синтезировал на Районе ни одной приличной постели.
Он задумается, оглядится и ссадит с хурмы размером с арбуз, растущей на двустволой смоковнице, увесистого шмеля. Подует на него – и шмель разлетится целым облаком сотен пушистых шмелей. Альфа Омега мгновенно приструнит этот рой, слепит из него послушную, мягкую, как будто фланелевую, постель.
Над постелью тут же, как балдахин, воспарит радуга в сорок девять цветов, каждый из которых будет отливать цветом «шартрез», самым ярким цветом, доступным человеческому зрению – цветом начала жизни.
Альфа Омега завалится на шмелиный матрас, как бы примеряя его на себя, как делали вы, читающие эти строки, в популярных шведских мебельных магазинах, когда в мире еще была Швеция. Вслед за Альфа Омегой Машенька тоже плюхнется на постель, и они улягутся, быстро найдя то самое идеальное положение на матрасе, которое так тяжело найти любому нормальному человеку, даже тем исключительным в своей нормальности людям, у кого сохранились матрасы из популярного шведского магазина, пережившие Швецию.
Бриз, донесшийся от кипенно-белой реки, дохнет лавандовым освежителем, и закурлыкают под раскидистой мушмулой волнительные попугайчики, и ночной, велюровый свет заструится из каждой наностены Запретного Района, вкрадчиво предлагая что-то совсем уж запретное…