Маргарита Симоньян – В начале было Слово – в конце будет Цифра (страница 14)
Посреди кельи явится прозрачный наноэкран, на нем отобразится песчаная буря, мокрый снег и ураган, мечущий целые рои малярийных комаров над развалинами элитных отелей, и Альфа Омега узнает свалку, образовавшуюся на руинах настоящего Геленджика, свалку не самую фешенебельную, но одну из приличных, где все еще можно нарыть жилье – к примеру, сносную пластмассовую голубенькую кабинку для переодевания, – и ровно в такой кабинке с развешанными на крючках целлофановыми сапожками и шапочкой из нейлоновой норки поселится Машенька.
– Не могу говорить, я в виртуалке! – буркнет, не глядя на экран, Машенька.
– Подожди, это я. Мы летали сегодня вместе.
Машенька бросит резкий взгляд на экран, узнает Альфа Омегу, быстро прикроет линзы ладонью.
– Ну? Чего надо?
– Да просто спросить…
– Так спрашивай. Что? У меня времени нет.
– Это правда, что ты… Что тебя… То есть ты на самом деле…
– Что? Зарабатываю в виртуалке? Правда. Дальше что?
– Понятно. Дальше – ничего, – спокойно ответит Альфа Омега.
– Ну, вот и чудненько, – скажет Машенька.
Но перед тем, как снова включить линзы, она все-таки бросит черешневый взгляд на экран.
– Ты на Соловках живешь, а я – в вонючем Геленджике! Крылья мне кто будет оплачивать? Ресторан «Пушкин»? Или ты, может быть? Ты вон свои даже зарядить не можешь. Только и понтов, что они цвета «мокрый асфальт»!
– Да понятно все, понятно, – скажет Альфа Омега и выключит наноэкран.
Не успеет он повернуться, как его руку намертво схватит что-то холодное, металлическое и при этом странно теплое и родное. Разумеется, это будет Савельич, онемевший от возмущения, пыхтящий всеми своими сломанными микрочипами, как только могут пыхтеть старые роботы на пороге инфаркта.
– Жениться?! – прорычит Савельич. – Дитя хочет жениться!? А что скажет батюшка, а матушка что подумает! Да еще вертихвостка эдакая, распроклятая! Не пущу! Без родительского благословения? На нэпманше??? Не пущу!
– У тебя реально какую-то программу заело, Савельич! Ты глючишь хуже, чем мой биопринтер.
– Ты меня, барин, волен бранить, пока твоя душенька не натешится, волен аще побить, а жениться, воля твоя, – не пущу.
– Все, Савельич, угомонись. Не собираюсь я ни на ком жениться.
– Слово дай.
– Какое тебе еще слово?
– Честное офицерское.
– Сдам я тебя, Савельич, пожалуй, в ремонт, – произнесет, качая головой, Альфа Омега и уляжется на пенопласт без всякой надежды на сон. Еще с полчаса он будет ворочаться на армейской кровати под обиженный скрип Савельича. Потом сядет, обхватит руками колени.
– Савельич! Стабилизаторов не осталось у нас?
– Откуда же им остаться, когда дитятко все обормотам с Автономии скормило! ИЯ мне полное донесение предоставило о непотребном твоем поведении.
– Мало того, что следит, так еще и стучит, – пробурчит Альфа Омега.
– Это вы о ком? – осведомится ИЯ.
– Да просто. Мысли вслух.
– А, ну-ну. Штраф за мысли, не соответствующие ценностям Демократии, направлен в ваш личный кабинет.
Альфа Омега молча откинется на пенопласте, честно стараясь угомонить свои не соответствующие ценностям Демократии мысли, но это непросто сделать никакому нормальному человеку, когда человек привык в подобных вопросах полагаться на стабилизаторы, а их пришлось скормить обормотам из Автономии.
Савельич заворочается на сундуке, засопит что-то, в чем Альфа Омега мог бы опознать его обычную ежевечернюю молитву, если бы знал, что такое молитва.
– Савельич! Можно задать тебе личный вопрос? – вдруг скажет Альфа Омега.
Савельич, прервав молитву, аж крякнет.
– Личный вопрос? С чего это, барин, ты вдруг? Рази ж вы, молодежь, когда поговорите со старым роботом? И откуда у тебя может быть личный вопрос-то? У вас-то, у грешников горемычных, из личного одно только и осталось, что личный кабинет.
Альфа Омега, снова присев и обняв колени, уставится на свои пальцы ног – видимо, рассчитывая таким неожиданным способом побороть смущение.
– Ты любил когда-нибудь? – спросит он наконец.
– И, пóлно, барин! В эти лета мы не слыхали про любовь… – начнет было вспоминать Савельич, который, как все старики, давно уже отвечал на любой вопрос исключительно воспоминаниями, даже если это был просто вопрос «Хочешь чаю?» Впрочем, чай, справедливости ради, как раз и остался только в воспоминаниях старого робота.
Альфа Омега махнет рукой на Савельича, закроет глаза и попытается – хотя бы в порядке научного эксперимента – поверить в то, что сейчас распахнется дверь и на пороге заявится Машенька. Но его вера в это будет не так сильна. Однако же и не так слаба. В итоге Машенька не явится на пороге. Она явится на экране, снова выткавшемся посреди комнаты.
– Возвращайся! Я его отшило, – скажет Машенька. – Достали меня эти античные.
Альфа Омега обрадованно вскочит с кровати, встанет прямо перед наноэкраном, который Савельич будет тщетно пытаться загородить собой, но тут же поморщится, вспомнив бюст осьминога Анжелы, моську-пенсионерку и, главное, папиков во главе с Нероном.
– Слушай. Неохота мне туда возвращаться. Что там делать?
– Согласно, тухляк.
– Давай лучше ты ко мне…
– Этого нам еще не хватало! – возопит Савельич и перегородит своими изломанными лапами дверь в келью. – Не пущу!
– У тебя же баллов нет, – справедливо заметит Машенька, не обращая никакого внимания на выкрутасы старого робота.
– Вот именно! Баллов у барина нету, и нечего тут ошиваться! – крикнет Савельич.
– Я не в этом смысле… – смутившись, скажет Альфа Омега. – Слушай, а пойдешь на работу ко мне? Ассистентком… На Соловки переедешь.
– Еще чего удумало дитятко! Эдакую вертихвостку – ассистентком брать!
Разноцветные глаза Машеньки загорятся так, что едва не закоротит наноэкран.
– На Соловки? Правда? И меня оформят в постоянцы?
– В какие ей еще постоянцы?! – не на шутку разорется Савельич. – Я десять лет эту келью мету, и то до сих пор постоялец, а ей, вишь, ты, сразу прописку соловецкую подавай! Знаем мы энтих лимитчиц!
Но Альфа Омега уже нацепит зарядившиеся летательные протезы и мигом вылетит из кельи, как пробка из прокисшего шампанского, уцелевшего на яхте сгинувшего миллиардера.
– Адрес кинь мне в личку, я залечу за тобой в Геленджик! – крикнет он Машеньке.
И действительно, через десять минут Альфа Омега, всерьез тренирующийся обгонять скорость света, будет уже подлетать от Белого моря к Черному, а по каменным коридорам Соловецкого монастыря все еще будет нестись металлический скрип:
– Куды ж ты, барин, на ночь глядя! Да с похмельной головой! Может, рассольчику огуречного на дорожку? Я припас!
9
В одну из последних ночей последнего года последних времен Альфа Омега и Машенька минуют тусклый свет керосиновых ламп соловецкого маяка и во тьме, нарушаемой только фонариком Альфа Омеги, полетят над кипящей смолой к кубу Запретного Района. Район будет и ночью моргать голубыми лампочками еще не сданного в эксплуатацию неба, как моргали храпящие многоэтажки на окраинах городов, где жили мирные семьи, когда в мире еще была жизнь.
На подлете к парадным жемчужным воротам сработает фейс-айди. Святая свинья Гертруда приветственно ощерится с герба, размещенного над воротами, и вильнет роскошным задом цвета «умеренная орхидея».
Из Районного мегафона забубнит свежая проповедь, разоблачающая миф о Ноевом ковчеге, доказывая смехотворность предположения, что землю и небо создал не большой взрыв, а какой-то Господь, также известный как Бог, и эта земля извратилась и наполнилась злодеяниями, и раскаялся Господь в сотворении человека, и восскорбел в сердце своем, и только Ной, последний допотопный праведник, не хотевший даже жениться, пока Бог сам его не уговорил, заслужил прощение в сердце Господа, и тот выдал ему техзадание строить ковчег из кипарисов столько-то локтей в ширину, столько-то локтей в длину и взять с собой каждой твари по паре, включая своих сыновей с женами.
Якобы Ной действительно посадил кипарисы, женил сыновей, и якобы сто двадцать (!) лет над ним потешались соседи, имевшие, как все люди, дурную привычку потешаться над пожилыми пророками: «Ты зачем, старый дурень, мучаешь младших дома твоего, заставляя их поливать кипарисы и варить смолу? Сыновья твои состарились за этой работой, а тут даже нет ни реки, ни моря», – а он знай себе объяснял соседям, что они разозлили Господа, но у них еще есть время раскаяться, что сто двадцать лет для раскаяния – вполне достаточный срок, и знай себе поливал кипарисы.
Но выросли кипарисы, и состарились сыновья, а человечество не раскаялось, и тогда сорок дней и сорок ночей Господь топил землю, пока не исчезло все, что имело дыхание жизни в ноздрях своих, и только построенный Ноем ковчег болтало по утонувшему миру, как поплавок, оторвавшийся от руки удилища: внутри пахло смолой и навозом, урчали хищники, беременную невестку рвало с утра до обеда, обед был скуден, жена Ноя сидела, поджав ноги, на лавке, боясь наступить на змею или еще какого-нибудь парного гада, которых мужу приспичило погрузить на корабль, сыновья гнездились с женами в дальних углах, и только Ной безмятежно ждал исполнения воли Божьей, в которой он, будучи человеком пещерным, ограниченным и, разумеется, нечипированным, никогда не позволял себе сомневаться.