Маргарита Симоньян – Черные глаза [сборник 2020, худож. Т. В. Евсеева] (страница 20)
— А вы отдаете себе отчет в том, что здесь не присутствовало ни одно агентство, и все, что агентства дали на ленту, им тупо послышалось по телевизору???
— Это ты будешь начальству объяснять! — нервничает редакция.
— Скажи, Олег, — говорю, не кладя трубку, — ты Козлов или Орлов?
— Я Козлов! — гордо отвечает мой прапорщик.
— Слышали? — потрясаю я трубкой.
— Но ведь агентства… — пиликает кто-то в редакции, и обрубается благословенная связь.
Герой России привез меня в какие-то почетные гости. На циновках были расставлены дымящиеся цветные пиалы, между ними привычно ползали смуглые дети, хозяйка с полным ртом золотых зубов носила тарелки с солеными косточками, курагой, пестрыми дынями и сушеным горохом.
И через пару часов в этих гостях прапорщик Козлов открыл для меня новый мир.
Этого человека я теперь никогда не забуду. Герой России Олег Козлов научил меня тому единственному, чему могучий мужчина может научить слабую женщину.
Он научил меня варить плов.
Упоминала ли я где-нибудь, что он был метра два ростом и килограммов сто двадцать весом? Что он был брит наголо и молчалив? Что в девятнадцать лет он один, как Брюс Уиллис, расстрелял тридцать шесть моджахедов, что он, раненый и контуженный, удерживал высоту пятнадцать часов? Что он потерял дар речи, увидев меня первый раз, потому что смотрел передачу «Форт Боярд»? Что в армию он пришел добровольно, когда в его стране началась война? Что на охоте он руками ловил кобр и варил из них шулюм, а когда одна его все-таки цапнула, выкусил из своей руки пораженное мясо, отсосал яд, умирал целые сутки, но выжил? Что он был трогателен и прекрасен? Что он был Героем России?
И этот человек стоял сейчас у плиты и умело срывал шелуху с репчатой луковицы, как одежду с любимой женщины.
Не шевелясь и только слегка покачивая головой, как та кобра под дудочку прапорщика, два часа я смотрела, как он варит плов.
И шепотом произносила:
— А это зачем? А вот это? А здесь?
И он снисходительно мне объяснял, выуживая неторопливые фразы из своей гладко выбритой головы, продолжая помешивать лук, мелко резанную баранину и душанбинскую золотую морковку мощно, но бережно — по старой привычке серебряного призера Таджикистана по боксу среди юниоров. А я удивлялась, что этот безоговорочно идеальный мужчина когда-то был юниором.
Много раз с тех пор я пробовала варить плов точно так же, как варит его Герой России Олег Козлов. Не получается.
В моей школе учитель физики в таких случаях говорил:
— Отличный ответ, деточка. Блестящий! Но, к сожалению, неправильный.
Правильный плов я никогда не сварю. Я не родилась в Кулябе, не ела в черном лесу шулюм из растерзанных кобр, не стреляла в ночи моджахедов, не глотала дым над казаном в кишлаке за горой у границы, не топила жилье кизяками и не чистила старый арык.
Я не прапорщик Козлов и вообще не мужчина. А плов должны варить мужчины. Варить плов и парковаться задом — две великие ипостаси, закрытые для нас, немужчин, матерью-природой, как для мужчин закрыты радости материнства и грезы лактации.
Тот учитель физики за блестящий неправильный ответ всегда мне ставил пятерку, приговаривая:
— Ну ничего, ничего, деточка, тебе это и не нужно.
За полночь, еле отклеивая отяжелевшее тело от влажных циновок, я простилась с мужчиной, которого теперь никогда не забуду, и с утра полетела домой.
И тут начинается самая унизительная часть этой правдивой истории.
В самолете человек двадцать взяли у меня автограф. Стюардесса взяла четыре автографа — один для себя, один для мужа и два — для пилотов, которые, извините, просто сейчас немного заняты, самолетом управляют, но очень-очень просили.
Я выгрузилась в Шереметьево, подросшая сантиметров на двадцать, в эйфории от собственного величия. И вот иду, горделиво помахивая шевелюрой, поглядываю снисходительно на мельтешение публики под ногами. Подплываю к пограничной будке.
И вы можете не поверить, но будка мне говорит:
— Ваша справка о гражданстве недействительна. Вы не гражданка России.
— Подождите. В каком смысле не гражданка России? Да я политический обозреватель телеканала «Россия». Я Путина видела! Только что! И он меня, между прочим, тоже видел!
Будка молча вызывает милицию, и вот уже меня под ручки куда-то ведут.
Произошло следующее. Как многие помнят, у всех нас довольно долго были паспорта еще старого, советского образца. И к ним полагалось получать маленькую бумажку, подтверждающую российское гражданство, чтобы Родина могла отличать своих от посторонних. Ведь у посторонних тоже могли оказаться старые советские паспорта — еще с тех времен, когда они не были посторонними.
Естественно, когда я, родившаяся и всю жизнь проживающая в России, чьи родители родились и всю жизнь проживали в России, и их родители родились и всю жизнь проживали в России, получала справку о гражданстве, ровно на мне закончились нормальные бланки. И мне выдали справку на каком-то временном бланке не до конца установленного образца. Попавшаяся мне пограничная будка была не в курсе таких бланков и вызвала милицию.
И вот меня тянут куда-то, а я все еще в образе и не понимаю, кто это смеет трогать мое величество грязными варежками. И только слышу, как хохочет продюсер:
— А ты Путину позвони, он на этой неделе как раз всем гражданство раздает — может, и тебе даст!
Конечно, за час все во всем разобрались. Редакция позвонила кому надо, этот кто надо настучал своим пограничным будкам, и меня пустили на Родину.
И вот иду я по Родине искать свои чемоданы, опасливо потряхивая поредевшей от унижения гривой. И тут мне навстречу дежурная девушка-милиционер:
— Ваши документы!
В полусне я протягиваю злополучный паспорт. Реальность распадается на куски.
— Прописка краснодарская? А регистрация есть? — издевается девушка. И разрывается от бесстыжего хохота наш продюсер:
— Ну что, Симоньян, съела? Это ты там звезда, а тут ты мало того, что лицо кавказской национальности, мало того, что у тебя ни прописки, ни регистрации в Москве, так ты еще и с душанбинского рейса!
Собственно, вот и сказочке конец.
Должна еще сообщить, что прапорщику Козлову очень скоро дали гражданство. И даже квартиру. А мне выдали новый паспорт, из которого явствует, что я верный сын Родины и других Родин ранее не имела.
Только вот закон о гражданстве, который, как выяснилось еще в 2002-м, нуждается в доработке — нуждается в ней до сих пор.
Ленка
Маяк над бухтой трубил сквозь котеночьи подвывания чаек. Черные валуны, обложившие берег, утыкались в разросшийся клочьями, как щетина, строгий аир. Дальше шли густые малинники, от которых пахло ангиной.
Две гусыни, такие же, как аир, коричнево-бархатные, замерли на полянке между водой и малинником. Только раз одна из них медленно наклонилась, как будто разглядывая клевер, снова вытянулась, и обе тихо окаменели в бурой траве.
В тот вечер мы с Ленкой смотрели на серую пену, омывавшую маленькие острова, поросшие диким шиповником, и вспоминали, как в детстве хотели стать поэтессами.
Ленкин ресторан был нахлобучен прямо на черные валуны над самой водой. Типичное новоанглийское здание — облицованное посеревшими от соленого ветра пластинами кедра, с голубыми полупрозрачными ставнями.
Грубая деревянная лестница и мостки, прилепленные к валунам, соединяли торчащее из океана бистро с остальным городом. По этой лестнице с рассвета до последнего посетителя Ленка громыхала подносами с первоклассной новоанглийской едой, ловко лавируя между кухней, залами и верандой третьего этажа.
Как раз занимался рассвет. Ленке пора было на работу, и ее телефон моргнул неожиданной эсэмэской.
«Я увольняюсь», — коротко и ничего не объясняя написала самая опытная официантка.
Суббота. Июль. Битком набитый свадьбами и помолвками настоящий — не иммигрантский — восповский американский курорт. Толпы аристократов в седьмом поколении с пятикаратниками в ушах. А у Ленки — два самых модных в городе ресторана. Очередь — на всю просоленную океаническим бризом улицу. И вот лучшая официантка увольняется аккурат перед самым началом сервиса!
Ленка смотрит вокруг, хлопая зелеными глазами, как олененок Бэмби, которого мы чуть не сбили по дороге в ее деревеньку. И глаза ее останавливаются на мне.
— Выручай, подруга, — говорит. — Или ты думаешь, я забыла, как ты у меня в 97-м краевую Олимпиаду из-под носа увела?
— Ты шутишь? — хорохорюсь я. — Я вообще-то главный редактор международных телеканалов, член общественной…
— И че? — перебивает Ленка.
И мне становится оглушительно ясно, что ведь действительно — и че?
В общем, если вы думаете, что я отказалась, то я согласилась. И целый день, ни разу не присев, не перекурив, не сбросив с лица обязательную улыбку, носилась по трем этажам, думая только о том, как бы не опозорить своей бестолковостью фешенебельный Ленкин кабак.
Естественно, сразу же я опрокинула целый графин со льдом парню за лучшим столиком на колени.
— Простите, сегодня мой первый день, — взмолилась я. — Даже мой первый час.
— Счастлив быть твоим первым, — ответил парень и оставил мне стопроцентные чаевые со счета восьми человек. А ели они много.
За следующим столиком восседала компания, которым на шестерых было лет четыреста восемьдесят. Они сидели с немыми лицами, и я должна была наизусть прочитать им specials, где было больше слов, которые я не знала, чем тех, которые знала. В нашей с Ленкой английской спецшколе нас не учили, как правильно произносить лобстер-термидор с рамбутанами, ремуладом и гратеном пуэр.