Маргарита Ронжина – Одиночка (страница 45)

но они не дороже людей?

Саша вспомнила свои памятные вещи от мамы. Наверное, это было нормально, любить свои вещи больше жизни отдельных людей, пока эти люди ходят с тобой рядом и ты в любой момент можешь им, людям, не вещам, позвонить.

– Сейчас внимательнее с мамой и бабушкой. Подсдали. Стареют.

К концу фразы Дима уже шептал.

Она остановилась, отвернулась, притворяясь, что смотрит на воду. Дима приобнял ее, защищая от ночного неторопливого ветра.

Красная тишина растянулась вдоль берега.

мы будем долго молчать, и все будут знать, что мы молчим не просто так, и это будет продолжаться бесконечно, бесконечно, пока небо над головой не опрокинется, не рассердится, нас не прогонит

мы будем говорить, не издав ни звука

мне одиноко

и мне

и что же делать?

вобрать, что сможем, а потом

разойтись, расстаться, забыть

И мысль эта вдруг обрушила все остальные и ударила ударила под дых

Они же все равно расстанутся, так или иначе расстанутся, ведь все началось не так, как нужно, не так, как начинаются хорошие и долгие истории. Так, может, ну это, сразу ну?

Закончить все сейчас? Сказать, надо сказать.

– Вообще-то есть кое-что, о чем я не говорила, – выдавила Саша.

– Что?

– Я не могу взять себе телефон.

– Ну почему? – закричал Дима в точности как Гена-крокодил, они смотрели с Даней мультик, какое смешное сравнение, главное, не засмеяться, ну почему так не вовремя

– Потому что не могу. И себе объяснить не могу. Купила пока простой, сама. Но скрывать больше не хочу. Я понимаю, ты хотел как лучше, но я не могу. Даже не распаковала его.

– Ты просто не хочешь, чтобы я был в твоей жизни. Вот и все. Сама и сама, и отойдите все остальные. И время на встречи ты определяешь, и ведь ни в коем случае не провести со мной времени больше. А то привяжешься, не дай бог, тяжело будет потом выбросить, жалко…

– Куда-то тебя понесло, – удивилась Саша. Она смотрела на внезапно чужого, взбешенного мужчину, ей было больно, хотелось или обнять его, или поскорее уйти домой.

– Нет, не понесло. Я к тебе серьезно отношусь, а ты не понимаешь или не хочешь понимать. Какая-то нелепость.

– Дима, остынешь, и поговорим.

– Нет. Пойдем я отвезу тебя.

– Я могу сама, – в порыве сказала было Саша, но увидела Димин взгляд и нагнетать дальше не стала. – Хорошо.

Ехали и молчали. Он высадил ее у дома, не попрощался.

– Спасибо, – обернулась Саша закрыть дверь, но машина но Дима уже тронулась.

Они не общались шесть важных для нее дней. Дима не писал, Саша не писала почему? как-то не писалось, боялась, что это все все, но сделать ничего не могла.

– Это все чувства, – говорила Инна. – Каждый раз думаешь: «Я достаточно осознанная, чтобы реагировать как взрослая», но на эмоциях выкидывает совсем в другое состояние. Вот и он так же.

Но легче не становилось. Если он так реагирует на новость о телефоне, то про Даню…

– Ну, сравнивать нельзя. Может, ты уже привыкла жить одна? – продолжала Инна. – И в чем-то он прав, ты к себе не подпускаешь.

– А как после того, что у меня произошло, подпускать?

как?

скажи

Три дня подряд – по дню на эпилептолога – они с Данилом ходили по частным клиникам. «Настало время для ответов», – подбадривала Саша себя, а в переписках с близкими людьми старалась не выдать волнения. Вооружилась своей историей и хотя, конечно же, все наоборот документами, снимками, электронными файлами, прошлыми заключениями. Готовилась задавать вопросы.

Готовилась, хотя сама понимала, насколько это бесполезно, сдержанно принять вердикт, сохранить холодную голову, чтобы не забыть спросить о главном там, на приеме, а не когда двери кабинета захлопнутся за спиной, оставив ее наедине со сложным решением.

с невозможным выбором отсутствия выбора

И те, кто любил говорить, что «выбор есть всегда, просто прислушайся к своей интуиции», вероятно, не решали сложносочиненных проблем, связанных с жизнью и здоровьем своих детей. Но, может, она, невротичная, уже поломанная и как-то наискосок подсобранная Саша, была неправа, и какое решение бы человек ни принял, все равно оно будет не до конца, не со всех сторон идеальным. Так, значит, не все ли равно, как выбирать.

Она замотала головой, возвращаясь в приемную первого, того самого, доброго эпилептолога. Жаль, что он был первым, а не завершал череду экспертных мнений. Как жаль она доверяла ему больше всех остальных врачей, еще не видя тех, других, не в этом ли насмешка логики?

«Операция таки, – сочувственно начал он. – Да. Страшно, а что поделать. Риск? Любая операция – это риск. Но очаги эпиактивности определены, если все пройдет удачно, то вопрос с приступами будет частично или полностью решен. А это хорошо для развития. Продвинетесь вперед, займетесь реабилитацией. Подумать? Конечно, вы обязаны (с нажимом) подумать».

Она обязана подумать.

А что поделать, – осталось в ее голове.

Что поделать, – проходила пульсация там же.

Что?

Второй эпилептолог, очень полный и молодой, склонялся к тому, чтобы подождать и, прежде чем «положить ребенка на операционный стол», попробовать лекарства, гормоны и определенную диету.

Третий, усатый, тоже сказал про операцию. И, увидев, что Саша не удивилась, уточнил:

– Вам уже советовали хирургическое вмешательство?

– Да, – ответила и сразу все рассказала Саша.

– Ну что ж, я согласен с коллегой. Для ребенка так будет лучше, – закончил тот.

Она не смогла подавить вздох. Разочарования в докторе или в том, что она осталась с двумя полярно разными решениями?

Ждать или не ждать, вот в чем вопрос.

Дома она глупо и рассеянно ходила по квартире, снова обгрызла все ногти до мяса. Хотелось бежать, опять бежать, куда глаза глядят, но только бы не принимать эту ответственность, такое важное решение только бы не

Она смотрела в пустоту. И ступала в темноте бери свою лиру и иди, не оборачивайся не оборачивайся не оборачивайся, нельзя, а обернешься, потеряешь все

Размышляла. Просто мысли без решения, на решение пока не было сил сил Руки, ногти саднили, обкусанные пальцы ныли, стонали до локтя. Вот бы перебить все болью, вот бы.

Эта сука болезнь, эта сука всегда разная болезнь.

И тут же себя успокаивала – главное, не смерть как только она может думать, как, как жизнь дошла до такого? Ведь если смерть – конец, то болезнь – это бесконечное продолжение, стремящееся закончиться, но иногда все не заканчивающееся, все тянущееся и тянущееся, как серые рабочие будни серого рабочего быта.

А если и смерть не конец? Как с Костей, маленьким и несуществующим уже Костиком, ведь в сознании сердобольных жертвующих ему на лечение людей он еще жив. Жив, не совсем здоров и страдает но можно помочь бедняжке, оформив ежемесячный перевод на 1000 рублей

И когда его мать, Мария, уйдет, то заберет, заберет это медленное умирание, ахатиновое дожитие, припыленное немного золотинкой пожертвований туда, по ту сторону.

с собой

Но нет, болезнь не смерть. Болезнь нечто другое, более сложное – да-да, для человека более тяжелое. И одновременно более легкое, потому что… как будто цель последних Сашиных часов – это искать подходящую метафору страданию, как будто все, о чем она может думать, – это черное, страшное, нависшее

и никакого просвета

ничего

это невозможно