Маргарита Ронжина – Одиночка (страница 39)

и разом напряжение пропало, стухло

Яна привалилась к дверному проему, согнувшись от головокружения, Саша преодолела барьер ведь это же Янка, ее любимая и вечная Янка приобняла ее, прошептала:

– Это же чудесно, вы так хотели!

они хотели и не могли, не могли а она, Саша, случайно забеременела и нудно жаловалась, и чувствовала, как ее проблема обернулась бы радостью лучшей подруги но ведь ребенка, даже не плод, даже просто оплодотворенную яйцеклетку уже не вынешь, не переложишь, естественно систему не разомкнешь, а если неестественно, то во второй раз как-то опасно, не правда ли – правда

– Пока тяжко вначале, – призналась подруга, порывисто высвободила руки и крепко-сильно обняла Сашу. И все будто снова стало по-прежнему но, конечно, нет Словно и не было многих месяцев разлуки. Они простояли так немного, а потом Яна чуть отстранилась:

– Извини меня. Чертов токсикоз.

– И ты меня.

– Да и Наташка меня сегодня выбесила. Нудит в общем чате: извините, это не мое, про больного ребенка слушать, я на такое не подписывалась. Не хочу расстраиваться, своих проблем хватает. Ну что за крыса.

У Саши заныло в груди. Это было больно, конечно, больно. Но не к этому ли она готовила себя с самого начала. Не это ли чувствовала вчера? Не этого ли боялась?

– Не думай, – выдохнула она, стараясь вытолкнуть горечь разочарования. – Давай, заходи. Я вас познакомлю.

Приступы стали реже.

Но не проходили полностью. Новый препарат работал гораздо лучше, прав был последний доктор. По его совету Саша так и не отменила двух других специалистов – надо было собрать несколько мнений, – и они ждали приема.

Ребенок рос неизбежно Мальчик, уже, наверное, не малыш, крепчал. С ним было приятно проводить время. Пусть даже и почти все Сашино время – так или иначе – было с ним. Но в них обоих что-то изменилось.

Утром она сама делала ему легкую зарядку и улыбалась, когда он улыбался, обнажая первые трогательные зубы, вечером пела и рассказывала сказки, целовала в щечки и носик, гладила по тугой спинке, проводила пальцем по векам и между бровями, чтобы быстрее засыпал. Обнимала его и вдыхала запах того уходящего, младенческого, а раньше это не ценила просто не могла оценить

С папой они несколько дежурно общались каждый день, он звонил примерно в одно и то же время, поздно, перед сном внука, делая перерыв в работе. И если они с ребенком уже обессиленно лежали на кровати, то Саша знала, что папа поговорит с ними под чай или кофе и пойдет заниматься делами дальше. Как он?

«Папа, все ли у тебя хорошо?» – хотела она спросить. Но такой вопрос не подразумевал негативный ответ, этот вопрос как будто заранее программировал, просил, умолял – не делиться ничем плохим, не перекладывать ответственность, не разделять тяжесть, пусть даже нефизическую, нематериальную.

не говори ничего плохого, не говори, я не смогу выдержать еще больше проблем, я сломаюсь, я существую на тонкой нитке нервной системы, хожу по грани, каждый раз боюсь упасть

Достаточно она варилась в своих проблемах. Нужно смотреть на близких, просто задать вопрос, и человек – папа, ее родной папа – будет знать, что она беспокоится, что она с ним. И тогда она спросила:

«Тебя что-то беспокоит?»

«Саш, ничего, приеду расскажу», – ответил он, и в душе у нее заныло.

Конечно же, самое тяжелое он не расскажет. Будет страдать, преодолевать один. Пока не отойдет. Или пока папа не сломается.

конечно

Инна заболела вслед за Машенькой. Саша предложила помощь, но рыжая подруга отмахнулась. «Насмотрюсь сериалов, поголодаю, отлежусь, иногда полезно, а скоро и отпуск», – писала она.

С Димой они говорили ночами. Пойти на обычное, для всех свободных людей, свидание она пока не могла. И из этого получалось странное, неопознанное, давно в эту квартиру с женщиной и ее ребенком не заглядывающее. Почему-то Саше вдруг стало хватать пяти часов сна вместо жирных семи-восьми мальчик от своих лекарств спал не по возрасту хорошо Почему-то она стала каждое утро краситься и улыбаться своему отражению.

Они не могли встретиться, но подогревали обоюдный интерес. Это был тот момент, когда им хотелось обо всем друг другу рассказать, любое событие заметить и обсудить. Момент, когда их так тянуло друг к другу, что тоска почти физически выворачивала изнутри.

Саша держалась, ей было не впервой отказываться от своих желаний. Но Диме, Диме не терпелось ее увидеть. Он искал выход. И нашел.

– Я могу приехать к твоему дому, – как-то написал он, – выйдешь?

– На час. Освобожусь, как обычно, в десять.

Она разрывалась, но ничего плохого не было, чтобы на шестьдесят – всего шесть десятков – минут оставить спящего ребенка. Она же рядом, в одном наушнике поставит трансляцию купленной только что аудионяни. На телефоне установит часовой таймер. И нет никакой проблемы.

конечно, она больше не оставит его просто так, ни за что, а не просто? она опять за старое? ну нет же, нет!

Вечером Саша вышла из подъезда и оглянулась в поисках серебристого ниссана. Дима ждал у машины.

– У нас экспресс-свидание на заднем сиденье, – сказал он и открыл дверь, приглашая ее внутрь. – Я знаю, что ты предпочитаешь вино.

Сел с другой стороны, поставил посередине поднос, достал из пакета нарезку сыров, вино и сок – себе. Из сумки – бокалы. Саша смеялась и держала стеклянных за ножки, пока он разливал напитки.

– Как хорошо ты придумал. А еще эта музыка.

– Благодарю, – заулыбался он. – Хотел вместе, рядом с тобой послушать Кивануку. Ну, как ты?

Саше хотелось кинуться на него и зацеловать, с таким выражением он смотрел. Она отпила вино и медленно ответила:

– Хорошо. Я хорошо. А ты?

– Сейчас гораздо лучше, – сказал он, не отводя взгляд.

Когда он поцеловал, Саша ответила. Все было слишком легко. А может, так и должно было быть. Горящие глаза и желание. И Киванука: no more lies никакой лжи, больше никакой лжи в этот день.

а ребенок в надежном месте, можно забыть обо всем, забыть

на 3600 – три тысячи шестьсот – секунд

пока не напомнит таймер

Они много переписывались в течение дня. Но уже не созванивались. И в эти недели он несколько раз приезжал с горячей пиццей, с роллами, с вином и фруктовым холодным чаем, с грузинскими хинкали, от которых потом оставались лишь хвостики. Он вел себя как надо, очень внимательно, очень заинтересованно. Он медленно, но с желанием делал шаги к ней навстречу. Другой вопрос был в том, что они не могли набыться друг с другом, и на страсть, на соприкоснуться языками, оставалось лишь немного времени, иногда несколько минут.

Они говорили-говорили-говорили, немного ели и целовались-целовались-целовались.

как в шестнадцать

когда этого вполне хватало для счастья

но не в двадцать шесть, не в тридцать, когда все и так понятно, чего оба хотят, к чему все идет

Утром, днем и вечером она заботилась о своем мальчике, общалась с близкими, училась, с открывшимся аппетитом ела и пила, мыла посуду, а ближе к ночи переодевалась и вприпрыжку выходила к машине.

как как как кто?

как будто это он ее от кого-то прятал, а не она

Он хотел ее, конечно, медлил, останавливал себя. Почему, если она была открыта? Что надо было сделать? Что надо было подготовить?

А в один из вечеров сдерживаться стало невозможно. Саша взяла его руку, провела пальцами по кончикам пальцев и направила

И двигалась, двигалась все интенсивнее. Почему, ну почему она должна стесняться своего тела, своей жажды, ведь разве это не самое естественное состояние ever а если только и думать о проблемах, о горе, о страдании мира, о ребенке но он спит то как тогда хотеть, как получать удовольствие как кончать?

Таймер разрушил момент, оставил ее – их обоих – без удовлетворения.

– Ненавижу его! Черт!

– Извини.

Она чувствовала себя виноватой.

– Ага.

Он вытащил из нее пальцы, и Саша застонала уже от горя.

– Я тебе не нравлюсь?

– Конечно нравишься, – слишком быстро и громко сказала она.

– Ты замужем? Живешь с родителями? Чего-то стесняешься?

– Нет, просто… – замялась Саша сказать, надо было сказать – У меня сейчас много проблем и нет возможности нормально встретиться. Но я хочу.

Она дала ему салфетку. Поцеловала ну а что она еще могла, что?

– Может, ты приедешь завтра вечером?