Маргарита Преображенская – Ржачные приключения и немного любви (страница 1)
Маргарита Преображенская
Ржачные приключения и немного любви
ГЛАВА I. Тонкая былиночка – волчья ягодиночка
Тёплый вечер пах липой, чабрецом и надеждой. Мерцана сидела на крепкой еловой ветке довольно высоко над землёй и неотрывно смотрела вдаль, на уходящие к самому небосклону луга: земные – полные душистых цветов, и постепенно темнеющие и горящие алым луга в вышине, где уже увядал одинокий солнце-цвет. А что же там, где небо с землёй сходится? Мерцана пыталась разглядеть, но не могла. Она видела только зависшие над крышами домов вертикальные столбы дыма. Они были похожи на могучие стволы неведомых дерев Ирия – чудесного сада на краю земли, куда птичьим клином улетали светлые души предков. Издалека доносились протяжные песни, липовым мёдом растекавшиеся по душе:
Мерцана часто думала о том, как будут звать её суженого, имена ему придумывала одно другого краше, а сегодня почему-то решила загадать: что услышит первое, то и будет дорогое имечко. Стоило только подумать об этом, как вокруг наступила мертвая тишь. Мерцана даже испугалась, что совсем уж без суженого останется, но потом в далёком далеке кого-то окликнули по имени, но его звучание заглушило громкое конское ржание, раздавшееся совсем рядом: «Иго-го!»
Мерцане даже пригрезилось, что сквозь конское ржание человеческий хохот слышится. Вот напасть! Но, что же это за имя-то такое может быть «Игого»? Отродясь такого не слыхивала! Тем временем девушки и парни в селении устроили лихой перепляс, и Мерцане захотелось резво броситься вниз, наскоро сплести себе венок из клевера и ромашек и побежать к людям прямо по колышущимся, словно зелёные волны, травам, ощущая, как змеится сзади длинная рыжая коса, будто живущая своей жизнью. Ну и что с того, что тётка Всеведа строго-настрого запретила ей без особой надобности на глаза кому-либо показываться?! Здесь её никто не знает, а значит, примут за обычную девчонку, каких много в этих местах. А там, глядишь, и надобность возникнет самая что ни на есть особая, тогда и таиться не надо будет!
Она уже примеривалась – как лучше спуститься, чтобы ненароком и ветки, и кости не поломать, когда на опушку вышла странная пара: красивый светловолосый парень и страшненькая, какая-то сморщенная женщина – ни дать ни взять кикимора, только у кикиморы-то волосы были зелёные как лягушачья дерюжка, а у этой – цвета хвоста мышиного, что тоже очарования не прибавляло. Несмотря на, прямо скажем, не самую привлекательную даже отталкивающую внешность (красивым был только гребень, косо сидевший в редких волосах), парень не сводил со своей спутницы влюблённых глаз, то и дело вспыхивающих безумным блеском:
– Истома… Истомушка… – горячо шептал он.
И в его голосе Мерцане слышалось нечто ненастоящее, будто бедолагу что-то заставляло повторять эти слова, вопреки истинным желаниям. Она пригляделась к парню и прошептала, нахмурившись:
– Эк его угораздило! Ох ты ж, беда-то какая!
По наблюдениям Мерцаны, часто следившей за селением из своего укрытия, парень этот слыл первым красавцем. Многие девицы (красные и не очень) по нему сохли, и ей самой он тоже внешне нравился, а сам добрый молодец и усом не вёл, и тут вдруг выбрал себе такую, что без слёз не взглянешь. Да и не девица она уже! Мерцана внимательно рассмотрела его спутницу, признав в ней наконец вдову, жившую на краю селения, почти у леса. Правда, творилось с нею что-то не то: в глазах Истомы вспыхивали какие-то мрачные нездешние огоньки, да и в движениях стало просматриваться что-то будто нечеловеческое.
– Спасать надо парня! – решила Мерцана и запустила в Истому увесистой шишкой.
Прицел был точен, но произошло нечто неожиданное. Истома быстро повернулась, заметив летящий в неё предмет, и шишка мгновенно превратилась в пепел от её взгляда, выгорев дотла, а гребень упал в траву, не удержавшись в волосах от резкого движения головы. О! Да тут не простой приворот, тут силой тёмной попахивает! Парень, временно оставшись без внимания своей спутницы, ошеломлённо посмотрел по сторонам, будто у него временно отшибло память ударом крепкой дубины, а потом лицо его просияло, и он побежал туда, где пели и водили хороводы озорные да пригожие девицы.
– Это кто посмел мне препятствия чинить?! – гневно прошипела Истома, проводив взглядом удалявшегося добра молодца, будто на самом деле была змеёй подколодной.
Она приладила упавший гребень и окинула недовольным взглядом лес, оставшийся позади, придирчиво осмотрела все окрестные ели, и, так и не обнаружив ничего примечательного, сказала тихо, но твёрдо:
– Леший?! Ты что ли куражишься?! Отступись, не то ужо я тебя!
Она погрозила в лес указательным пальцем, ноготь на котором внезапно изогнулся и потемнел, напоминая коготь, а из глаз будто искры алые посыпались. Вот-вот опушку подпалит! Некоторые деревья уже начали тлеть, когда сверху хлынул ледяной дождь да так, будто его специально вылили из ушата, чтобы устроить отрезвляющее обливание с добавлением небольшого, но уверенного града, старательно лупившего Истому по затылку, даже когда та попыталась спрятаться под защиту густых еловых лап. Те тоже не прохлаждались без дела, внезапно начав охаживать нарушительницу спокойствия по спине, словно гигантские руки.
В результате рассерженная женщина поспешила к своему дому на краю леса, ругаясь на чём свет стоит. Дождавшись, пока Истома отдалится на приличное расстояние, Мерцана придирчиво осмотрела окрестности. Вроде бы никого вокруг. Только в небе пару раз что-то блеснуло золотом нестерпимо ярко и пропало. Может быть, хлебозар (
Легко перепрыгивая через звенящие ручьи, она быстро миновала светлые поляны, будто образованные специально расступившимися елями, чтобы оберегать царство шепчущихся цветов и разноцветных мотыльков. Днём сюда часто приходили дети по ягоды да по грибы, а по ночам, когда нарождался молодой месяц, наведывались влюблённые пары. После ещё одной вспышки, похожей на зарницу, Мерцана ускорила бег, повинуясь какому-то неясному предчувствию.
Дальше лес становился темнее, тропы извилистей, изредка попадались буреломы и небольшие болотца. До этих мест порой добредали охотники, преследуя дичь, и страждущие, искавшие помощи у высших сил, но дальше никто из людей не совался, останавливаясь у растущих, словно живая изгородь, елей с извилистыми стволами, похожими на застывшие тела полозов. Всё, что находилось дальше этой границы, в окрестных селениях называли Жутколесьем.
Лес здесь становился труднопроходимым, без единой тропинки, топи гиблыми, воздух тяжёлым и густым. И даже солнечные лучи не решались проникать сквозь плотно расположенные кроны, а потом через густой подлесок. Здесь всегда было таинственно, сыро и мрачно. Но Мерцана не боялась сырости, лесного мрака и тайн, потому что сама была их частью, словно рыжий светлячок, затерявшийся во тьме. Всякий раз она безошибочно находила путь, туда, где под елями её ждала землянка, замаскированная под поросший крушиной и ольховником холм. Для этого она считала шаги, твердя забавную считалку, которую помнила с детства, потому что Всеведа постоянно повторяла её:
Торопливо доедая собранную по пути малину, Мерцана остановилась, осторожно наступив на гладкий камень, будто росший из-под земли, и её как по команде окружил рой диких ос.
– Да я, это, я! Свои! Кыш! Кыш! – попыталась отмахнуться от них Мерцана, но осы преградили ей путь в землянку, и тогда девушка, тяжело вздохнув, произнесла: – Ладно, жаль, раз меня не жаль!
Одна из ос отделилась от роя и на мгновение прикоснулась к щеке Мерцаны, обжигая её внезапной болью, а потом зажужжала, будто обращаясь к своим сородичам. В её жужжании Мерцане всегда слышалось слово «з-з-з-з-здешняя», после чего ритуал узнавания прекращался и рой улетал. Этот обряд узнавания придумала тётка Всеведа, у которой Мерцана осталась жить после смерти матери.
Проникновение в тёткин дом тоже было делом не из простых, потому что для этого требовалось найти вход. Дверь каждый разменяла место своего расположения, маскируясь под окружающий ландшафт. Разглядеть её удавалось, только закапав в глаза свежевыжатый сок очанки и столетника по одной капле того и другого в каждый. В детстве услышав этот рецепт, Мерцана всерьёз думала, что столетник – это столетний дед, мужчина в собственном соку, так сказать, и приуныла, не желая причинять кому-то вред, предположив, что сок – это кровь.
К радости Мерцаны до таких жертв не дошло. Капли вызывали жжение и слёзы, а надо было ещё и шепоток пустить дескать «Дверь, дверь, никому не верь! Ни ежу, ни птице, ни парню, ни девице не смей отвориться, а мне глазастой открой, и баста!». Что такое «и баста» Мерцана не знала, это сочетание как-то просочилось через миры, слетев, говорят, когда-то с уст Кощеевых, и теперь затаилось в лесу до поры.