Маргарита Мамич – Композитор тишины. Сергей Рахманинов (страница 5)
«Наверное, этот».
Серёжа тронул мёрзлое латунное кольцо и постучал, прислушавшись: вопли и топот ног. Никто не открывает.
«В конце концов, если это не тот дом, я просто извинюсь. И… уточню адрес». Уж очень хотелось погреться полминуты.
Толкнул наудачу дверь – не заперта.
– Пошёл вон отсюда!
Чуть не сбив его с ног, на крыльцо выскочил мальчишка. Следом вылетела бобровая шапка, неприятно мазанув Серёжу по лицу.
– Вон! Вон!!! Чтобы ноги твоей здесь больше не было!
Из парадной выглянули двое мальчишек с лицами, выражение которых могло означать что угодно. В енотовой шубе и высоких сапожищах, как у людоеда из сказок, выскочил сурового вида человек с роскошными чёрными бровями и пепельной сединой.
– Если узнаю, что вы продолжаете водиться с этим лжецом – вылетите следующими!
Мальчишки смущённо уставились в пол.
– Здравствуйте… – Серёжа помялся на пороге и посмотрел людоеду в глаза. «Не съест же, в самом деле!» – подумал он не очень уверенно.
– Здравствуйте! – сверкнул глазами людоед. – Чем обязан? – Он запыхался и тяжело опустился в кресло, стоявшее тут же.
«Зачем здесь это кресло, если он, не переобуваясь, продолжает ходить в сапогах и шубе по дому? – только и подумал Серёжа. – Поскорее развернуться и выйти! Всего шаг! Лишь бы остаться с мамой, а не с этим страшилищем».
– Я… п-посыльный, – выдавил Сергей. – К-кажется, перепутал адрес. Это же не дом пять или семь?
– Посыльный, – ухмыльнулся людоед. – Да-а, дом пять или семь. Что ты принёс?
– Так пять или семь? – занервничал Серёжа. – Назовите точный адрес.
– Что же за посылка? – поинтересовался людоед. Уголки его рта дрогнули.
– М-м… ноты!
– Надо же!
– Нет, нет, это не на ваш адрес, – забормотал Серёжа, понимая, что ляпнул не то. – Это в дом номер семь… Ноты. А ваш пятый? Стало быть, вам гвозди, гвозди!
Краска вспыхнула на подбородке и начала расползаться, заливая лицо.
– Гвозди?! Ну давай свои гвозди, Серёжа Рахманинов. Ты же ради гвоздей сюда пришёл? Расписаться-то где? И ты распишись. Что с этого момента не будешь мне врать. В моём пансионе врунам не место. Не отвыкнешь лгать – вылетишь раз и навсегда, как этот… Фу, даже имени его называть не хочу!
Глава 5
– П-подъём! – Лёня Максимов, которого все называли Лёлькой, тряс его за плечо.
Серёжа оторвал голову от подушки.
– Я не пойду! – Отмахнувшись, он отвернулся к стенке, рванув на себя одеяло.
– Вставай! Уже п-почти девять!
– Да-да, «вы должны заниматься как проклятые»! А я не хочу быть проклятым! Я об этом не просил! Надеюсь, мать заберёт меня, а вы продолжайте терпеть побои и вставать в пять утра, чтобы занять очередь на инструмент!
– Да ты… Олух! Живо вставай! – Лёля стащил с него одеяло. – Через неделю играть Танееву [7], а ты до сих п-пор не знаешь наизусть! И меня п-подведёшь, и Николая Сергеевича, и всех! Огребать потом за тебя!
– Я не соображаю в такое время! И ничего не запомню!
– Слушай, ну извини, ты барин! – Лёля почесал острый уголок уха.
Серёжа покосился: дурацкая стрижка, такая же, как и у него. Неужели этот бестолковый брадобрей, которого приглашает Зверев, не может их стричь так, чтобы хоть уши не торчали!
– Мотя встал к шести – и ничего! Класс один, нас трое! Он, по-твоему, хочет вставать в пять? Особенно после того, как мы п-просидели в «Эрмитаже» до половины третьего? А ты и к девяти ленишься! Д-дождёшься, выгонит тебя Николай Сергеевич!
Серёжа сердито сел, осторожно попробовав пяткой пол, по которому гулял сквозняк: печка, конечно, уже остыла.
– «Эрмитаж»! Какое подходящее название для трактира! К тому же в Москве! И чего ему приспичило тащиться туда после оперы, если требует вставать и заниматься в шесть утра?!
– Николай С-сергеевич всегда так делает.
– В трактир ужинать вас тащит? Зачем?.. Ещё и после спектакля!
– В-воспитывает! Насмотришься на пьянчуг – п-потерявших лицо поэтов и музыкантов, – так и охоту потеряешь пить и время впустую т-транжирить. А вообще, такой уж тут богемный образ жизни. В «Эрмитаже» эти кружки´-кучки даже на ночь запирают – если народ засиживается и не хочет расходиться. А то уже бывало такое: они расходятся в пять утра, а трактир так и бросают, незапертым! До первого бродяги! Кто попало заходи, бей посуду, круши, грабь! Давай, без разговоров! – Отвернувшись, он снова забрался в кровать и, подняв с пола нотную бумагу и карандаш, принялся решать задачу по гармонии. – Не доучишь скерцо наизусть, он тебя отлупит.
– Не отлупит! – огрызнулся Серёжа. – Кто ему даст!
– Зря ты так. Ты его не знаешь.
– Неужели? – передразнил Сергей, застёгивая пуговицы. – Говорят, когда он выпивает в «Эрмитаже», то утром, вместо того чтобы самому идти давать частные уроки, посылает своих учеников. Иногда. Правда, заработанные деньги он вроде позволяет оставить себе, но всё равно! С чего вдруг!
– Ну, так он даёт в‐возможность заработать своё! Мы п-потом этими деньгами можем распоряжаться как угодно! Тратим, на что хотим! Он и учеников нам ищет. Наших собственных. Барышень всяких, девиц, м-мадемуазелей. Чтобы мы привыкали к труду. И за концерты, на которых играем, отдаёт з-заработанное.
– Я слышал, он так себе педагог.
– Так себе?! Кто тебе сказал такую ч-ч-чушь! Да, он не ставит руки, но ни один человек не влюбит тебя в музыку так, как он. Ты хоть слышал, как он играет?! Это же безупречно! Будто и не человек играет вовсе, а сам рояль. Дышит, а не играет!
– То есть он вас лупит, а вы ещё и…
– Слушай, ну, подумаешь, хлестнёт… Это ж иногда! И за дело! – Лёлька вздохнул. – Изнеженный ты. Маленький ещё. А ведь у тебя вроде отец – военный. И братья. П-правильно, что тебя не отдали в казармы. Какой из тебя гусар! Барышня ты, а не музыкант! Только ноешь: то не так, это не этак! Спи дальше. В музыке сила воли и дисциплина нужны. Я пойду заниматься вместо тебя.
– Ну и иди! Сам барышня, – проворчал Серёжа, накрыв голову одеялом.
Глава 6
«Четыре и… снять». Он убрал руки с клавиатуры и подышал на них: лампы-молнии совсем не греют. Что их – две штуки. Если сейчас такая холодрыга, как же Мотя занимается в шесть? Пожалуй, достаточно. Достаточно же? Он зевнул и потёр глаза. Нет, Зверев услышит, что он замолчал, и обязательно решит заглянуть в класс. Лучше сделать вид, что занимаешься. Серёжа снова сел и перелистнул на начало. Поиграть, что ли, левую отдельно? Раз и, два и, три и, четыре и…
– Кто?! Кто так долбит левую?!
Серёжа вздрогнул и обернулся: в дверях, в одной сорочке и в домашних туфлях на босу ногу, стоял Зверев. Рассерженно сдвинув брови, он наигрывал на рукаве халата главную партию.
– Доброго утра, Николай Сергеевич, – пробормотал Серёжа.
– Что-о?! Валяешь, как скоморох, какое тут доброе! Сонная муха, а не пианист! Спотыкаешься в каждом такте! Бетховен, он кто?
– Э-э… Немец…
– Венский классик! Это тебе не «Камаринская»! А если б и «Камаринская» – почему так вяло?! Ты сел за рояль! За роялем нельзя быть вялым!
– Да я просто наизусть ещё не…
– Ещё-о-о?
На него обрушился подзатыльник.
– У тебя было четыре дня, чтобы выучить наизусть! Вон отсюда! Во-он!
Серёжа встал и одёрнул рубашку. В парадной раздался стук.
– Анна Сергеевна! Чёрт знает что такое, и она куда-то исчезла, – ворчал Зверев. – Ступай ты, открой дверь вместо неё. Привыкай к другим профессиям, раз за фортепиано такой вялый!
«Ну и пожалуйста!» – выругался про себя Сергей и взялся за металлическую ручку. Высокая дверь – как белая клавиша с тонкой пластиной из слоновой кости на рояле. За ней – узкое, замкнутое пространство, приглушающее звуки и не выпускающее мелодии наружу: это, пожалуй, чёрная клавиша. Следом – вторая белая дверь и, наконец, коридор. Металлический шарик гладко скользнул по дверному косяку.
– Вот же, просто как лапоть! – крикнул Зверев ему вдогонку, и из-за дверей глухо зазвучал ровный, безукоризненный аккомпанемент.
Сергей облокотился на дверной косяк. Как же он играет… Даже в басах угадывалась мелодическая линия, которую Николай Сергеевич вёл просто и вместе с тем изысканно.
– Вот! Слышишь? Безупречно ровно! Раз и, два и… Считать надо вслух! Сегодня будешь мне играть под метроном! Вот же лодырь! Я из тебя выбью всю дурь! А здесь отклонение – подчеркнул бы хоть краски! Где вкус, где стиль… Эх… Данные есть – а в голове ветер! Ну ничего, я за тебя возьмусь!