Маргарита Мамич – Композитор тишины. Сергей Рахманинов (страница 2)

В одной из священных Сур повествуется о заклинателях, которые охотятся на отвратительную царицу змей – говорят, кто слышит её шипение, умирает на месте. Питается же она другими змеями и, после того как сожрёт четыреста ядовитых сородичей, – полагаю, это число взято из „Книги установлений“ Китаб аль-Айни, – охотники обнаруживают у неё в затылке камешек. Тогда они зажимают её лоб двумя железными прутьями, рассекают затылок и выдавливают вещество мар-мухра: сперва оно мягкое, но под воздействием воздуха отвердевает и каменеет.[3]

Хараз ал-хайат, приложенный к этому письму, я приобрёл у одного сборщика податей, который проживал по соседству от заклинателя змей. Как-то раз он услышал, как этот заклинатель плачет и рвёт на себе одежду. Он подошёл спросить о причине горя, и сосед поведал: дескать, добыл ядовитую царицу змей, вынес её на крышу, а сам отправился на охоту. Жена же в отсутствие мужа забыла унести змею в дом, а когда вспомнила – та уже погибла на солнцепёке, а в затылке у неё переливались два хараз ал-хайата: белый, с жемчужным оттенком, и чёрный, с примесью белизны.

Камни заклинатель согласился продать соседу, сказав, что белым можно натирать тёмную ткань, отчего она станет светлой. Чёрный же считается сильным талисманом – его я и выкупил у того человека, и теперь посылаю Вам.

Хараз ал-хайат должен защищать своего владельца от ядов и смертельных болезней, но лишь при условии, о котором Вам непременно нужно помнить: нельзя делать ничего против сердца. Совершите что-либо против воли – мар‐мухра перестанет защищать Вас и, подобно матери-змее, обратит свой яд не в спасительное лекарство, а в убийственную силу, направленную против собственного хозяина.

Предвосхищая обычную Вашу иронию, хочу сказать, что, прожив на Востоке пятнадцать лет, я не остался чужд подобным поверьям. В Бейруте я увлёкся оккультизмом, о котором даже публиковал научные статьи, потому и отправляю хараз ал-хайат в качестве талиcмана, долженствующего сохранять и поддерживать Ваше здоровье. Посылаю его просто в заказном письме, ибо это не драгоценный камень, ценность его представляют именно оккультные свойства.

К слову, об оккультизме. В Бейруте мне посчастливилось найти средство для излечения невралгии тройничного нерва, считавшейся до сих пор почти неизлечимой. Если Вам до сего времени не удалось избавиться от невралгии, попробуйте этот способ, я буду рад, если он принесёт Вам пользу.

Средство простое: спиртовая настойка красной герани, цветка, растущего всюду. Способ приготовления также весьма прост: цветы, листья, стебли (молодые побеги) настаиваются в течение недели в спирте, после чего настой сливается. Принимать его нужно по чайной ложке (в водном растворе) 2–3 раза в день. Когда приступы боли прекращаются, можно приостановить приёмы. Средство не имеет побочного действия и может применяться в течение продолжительного времени.

На этом заканчиваю, чтобы не отнимать у Вас много времени. Ещё раз сердечное спасибо за всё.

Жму руку. Будьте здоровы!

Ваш Н. Даль».

Подумав немного, Рахманинов вернулся к началу письма.

– «…Нельзя делать ничего против своего сердца. Если совершите что-либо против воли, мар-мухра перестанет защищать Вас», – перечитал он вслух.

– Потише можно? – недовольно проворчал голос с соседней полки. – Ночь на дворе! Спи!

– Простите, пожалуйста, – извинился Сергей и снова повторил, на этот раз шёпотом: – «…Ничего против сердца», «…перестанет защищать».

В боку снова заныла гнилостная боль, расширяющаяся где-то меж рёбер и словно вытесняющая внутренние органы. Рахманинов сжал губы. Осмотрев окно и нащупав выступ, за который можно было ухватиться, чтобы открыть форточку, он сдвинул его. В лицо дохнуло прелым запахом сухой травы и коричневых листьев, пыльным ветром и ватным, беззвучным, хлопковым небом.

– Ты что, совсем сдурел, окно закрой! – Разъярённый сосед поднялся на локтях, будто отжимаясь от полки.

– Прошу прощения… Я сейчас… закрою. – Рахманинов осторожно просунул руку в форточку и, погладив жемчужно-чёрный камень, изо всех сил швырнул его из окна – как можно дальше от железнодорожных путей.

Часть первая

Вам нужно столько работать, сколько у Вас есть свободного времени.

У Вас есть талант, а Вы об этом как будто и знать не хотите.

Глава 1

– Ну, что скажете о нём, Карл Юльевич?

– Что скажу, что скажу… Слабовато, Сашенька. Ой, прошу прощения… Александр… Ильич! Слабовато!

– Вот как? Неужели совсем?

– Увы, увы. Ничего особенного не вижу. Не знаю, что вам наговорила его мать, но… Нет, мальчик, безусловно, способный. Но – и только! Этого недостаточно для Петербургской консерватории! Кроме того, он абсолютный разгильдяй. И вы должны быть об этом осведомлены, он как-никак ваш двоюродный брат!

Александр Ильич – сам всего на десять лет старше того, о ком сейчас говорили, – потёр высокий лоб и чуть заметно усмехнулся.

– Вы намекаете на то, что он из двоек рисует себе пятёрки и вместо занятий по гармонии посещает каток?

– Именно, любезный Александр Ильич! Ещё и обманывает! Бабушка, представьте, каждый день даёт ему гривенник на ломоть хлеба с чаем, а он ходит голодным, чтобы купить за эти деньги билет на каток!

Тут уж господин Зилоти не выдержал и рассмеялся, запрокинув голову.

– Но ведь он дошёл в своём мастерстве до степени виртуозности! Так говорит Любовь Петровна!

– Ну не скажите! Его фортепианная игра…

– Нет, нет, помилуйте, Карл Юльевич! Я имею в виду виртуозность владения коньками!

– Ах, вы об этом… – улыбнулся было Давыдов, но тут же посерьёзнел и сложил руки на груди. – Мне тем временем не до смеха, Саша! Этот Сергей уже три года морочит нам головы. Пусть матушка забирает своего доморощенного гения и везёт хоть в Москву, хоть в Вену, хоть домой в Новгородскую губернию. Последнее, пожалуй, лучше будет. Музыка – не его. Отец этого мальчика был, если не ошибаюсь, гусаром. Или кем он был? Вот и Сергея, насколько мне известно, тоже готовили в пажеский корпус, как братьев. А тут его матери вдруг понадобилась консерватория! Возомнила, видите ли, будто бы её сын не на шутку даровитый! Лишь потому, что семь лет пыталась[4] – безуспешно, прошу заметить – привить ему интерес к музыке. Нет и нет!

– Однако суровый вы, Карл Юльевич!

– А как иначе, дорогой Саша! Выгонять двоечников – удел любого ректора! Ты себя на моё место поставь! У тебя он один такой, а у меня этих Рахманиновых – в каждом классе по пять человек.

Зилоти призадумался.

– Тяжело будет отказать его матери. Уж очень она просила. Но вы… Всё-таки вам виднее. Стало быть, думаете, не стоит его прослушивать?..

– Дело твоё, Саша. Ты сам лучше меня знаешь. Ты приехал сюда с концертами, есть у тебя время с двоечниками и разгильдяями возиться? Или у тебя своих учеников мало? Все они – талантливы, все попали к тебе не потому, что мамы долго уговаривали. А этот… Ну не нужны музыке посредственности! Не нужны! Зачем поощрять тщеславие мамаш, считающих гениями своих чад? Серость, серость – куда её? Зачем она в музыке? В искусстве зачем? Мягкий ты. Всё потому, что молод! Не надоели ещё тебе мамаши да нянюшки? Особенно с девицами… Ох они любят дочерей пристраивать! Будто мало, помимо консерватории, учебных заведений! Или ты не доверяешь мне?

– Ну что вы, Карл Юльевич! Ваш авторитет для меня непреклонен. – Он запнулся, покусав нижнюю губу. – А, чёрт возьми, может, я и правда жалею Любовь Петровну? – Зилоти убрал руки в карманы и прошёлся по классу. – Может, действительно, ну его, этого мальчишку?

Глава 2

– Куда изволите, молодой барин? – Извозчик нехотя убрал кисет с табаком и недовольно смерил взглядом юношу.

– На Николаевский вокзал. – Зилоти вздохнул. – И осторожнее с саквояжем. Там ноты. Не промочить бы – ливень какой!

– А, вы тоже из этих! – Извозчик поудобнее уселся на козлы и многозначительно, даже как-то угрожающе, причмокнул – будто его отрывали от важного дела.

– Из каких? – надменно поднял брови Саша.

– Да этих всех… бездельников. Играют, поют, а то и просто руками машут. Дирижёры, видите ли! Вы тоже из них? – Не церемонясь, он снова поёрзал на сиденье так, что пролётка задрожала.

Зилоти промолчал и посмотрел в сторону: на проспекте сгущались сумерки. Известняковые петербургские дома на углу Мойки и Демидова переулка выступали из-за стены дождя, задумчивые и мечтательные. Они слушали дождь, как зрители слушают шелест переворачивающихся нотных страниц перед настройкой оркестра. Кто-то зевал, кто-то кашлял, но некоторые выхватывали из воздуха каждую ноту – жадно, нетерпеливо. Крали, расхищали, рассовывая звуки по потайным карманам, чтобы унести с собой на память. Ехать, не ехать… Его не отпускало свербящее чувство вины: Любовь Петровна очень просила послушать Серёжу. Тётку он знал не так уж хорошо, чтобы оказывать ей милости, но всё же родственные связи… Было жаль её: совсем недавно она ушла от мужа, а тот уже завёл новую семью. Но Любови Петровне, кажется, только легче от этого стало. Всегда такая тихая, такая бледная – теперь хоть румянец на щеках появился. Этот её Василий – весёлый, обаятельный, душа любой компании – всем он нравился, всех располагал к себе. И так же беззаботно прошляпил пять имений жены, отданных ей в качестве приданого. Любовь Петровна, барышня из богатого дворянского рода, неизвестно зачем выданная замуж за нищего поручика (вероятно, по большой любви, которой не стали перечить родители), была вынуждена заложить последнее роскошное имение и отправить сына учиться в Петербург под надзором бабушки. А теперь Серёжу отчисляют из консерватории…