Маргарита Краска – Город Бабра (страница 8)
Я задумался. В этой уютной кафешке, обдолбавшись сагандайля, а может, чего-то еще покруче, что я не смог разгадать, глядя в яркие, большие, блестящие глаза Аркабалены, я уже и так чувствовал себя намного лучше, чем час назад. Да, злость и раздражение еще бурлили во мне, но они уже не были всепоглощающими. Появилось новое чувство, как будто мир потихоньку излечивается, все встает на свои места.
Да, бесит ее бесконечная вера в дурацкие чудеса. Но, если судить объективно, о моем состоянии она говорит, скорее, как обычный человеческий психолог, а не как гадалка со стеклянным шаром. Так что, если отбросить некоторые странные моменты, остается вполне разумный план: радоваться жизни и тем самым восстанавливать свое душевное равновесие. Ничего нового. И ничего невыполнимого.
Я художник – я так предвижу
Мы допили чай и отправились на прогулку. На прощанье дядя Саган подарил мне маленький пакетик молотого кофе, что определенно подняло настроение. Я вообще-то люблю хороший кофе, но покупать его в комнату в общежитии мне кажется немного неуместным. Хотя кого я обманываю: я просто не могу себе позволить это удовольствие, вот и все объяснение. Впрочем, я обещал постараться не думать о плохом.
Отогнав мысли о собственной бедности, я пошагал вслед за Аркабаленой в сторону улицы Карла Маркса. Там, возле багетной мастерской, выстроились в ряд художники, торгующие своими картинами. Чуть в стороне от них стоял дядечка с мольбертом, небольшого роста, в смешной кепке, из-под которой выбивалась прядь седых волос. Он рисовал для всех желающих быстрые портреты, а свое портфолио расположил прямо на земле, прислонив к стене ближайшего здания. Я хотел было привычно пройти мимо – живопись меня никогда не интересовала, – но Аркабалена схватила меня за рукав и остановила, сказав:
– Обрати внимание на этого мужчину и на его работы.
Я остановился и присмотрелся. Картины как картины. Мое внимание привлекла одна из работ, прекрасно проработанный акварельный пейзаж с изображением места, в двух шагах от того, где мы сейчас находились. Художники часто его пишут: пересечение улиц Карла Маркса и Ленина, сквер со статуей одноименного вождя народов, роскошное здание Русско-Азиатского банка, ныне занятое второй поликлиникой. Я смотрел на картину: мокрая техника, влажные от дождя улицы, люди под зонтами. А небо при этом светлое, и сквозь редкие облака пробивается солнце, блестит, отражаясь в лужах. Я любил такой «слепой дождик», когда солнечно, светло, но при этом летят как будто из ниоткуда легкие блестящие капли, сверкая в солнечных лучах. Я улыбнулся, сказал:
– Да, красиво. Невероятная работа.
– Смотри внимательнее, – сказала Аркабалена, – люди на улицах. Отражения в лужах. Силуэты в окнах.
Я присмотрелся. И почувствовал, как холодок проходит сверху вниз по моему позвоночнику. Вся эта милая картинка, на первый взгляд светлая и приятная, оказалась наполнена лишними, неуместными элементами, ужасными в своем противоречии общему фону.
В окне поликлиники можно было различить решетку, которой на самом деле там не было и быть не могло. А за ней темный женский силуэт, схватившийся за прутья, повисший на них, как будто обессиленный, потерявший надежду выбраться.
Половина людей на улицах не оставляла отражений в лужах или теней на дороге, а тени и отражения разбежались по полотну и появлялись где попало. Вот на асфальте тень, а человека, который ее отбрасывает, – нет. А вот отражение в луже, и снова – нет человека, который мог бы там отражаться. У другого персонажа целых две тени, и если одна ведет себя нормально, соответствует освещению, то другая расползлась на пол улицы и тянется, пытаясь влезть в окно больницы.
Автомобиль, который едет по дороге навстречу зрителю, пуст. За рулем – никого. И таких деталей много, слишком много на один небольшой пейзаж. Я стал рассматривать другие пейзажи. На всех была та же свистопляска с тенями и силуэтами. И при этом они так гармонично были вписаны, что сходу невозможно было понять, что что-то не так.
Картина с красивейшими горами, окружающими Байкал, на первый взгляд представляла собой мирный пейзаж. А на второй… Одна из вершин не была покрыта снегом, как остальные. Лес на этой горе был выжжен пожаром, и по склонам стекали темные, местами красноватые потоки полузастывшей лавы. И если присмотреться, эта гора была чуть более размыта и как будто дрожала.
Портреты обладали тем же свойством. Они были вроде бы красивыми и правильными. Но то тут, то там проглядывали странные детали. У девушки в широко открытых, на первый взгляд удивленных, глазах было видно отражение неприятного силуэта человека, поднявшего руки с неестественно длинными пальцами. Когтями? И эта деталь тут же преобразовала для меня выражение лица девушки из удивленного в испуганное, глаза ее стали широкими от ужаса, а не от радости.
Милая седая старушка на другой картине сидела в кресле и вязала крючком. У ее ног белая кошка играла с клубком алой шерсти. И все выглядело приятно и безобидно ровно до тех пор, пока, присмотревшись, я не обнаружил на картине чашку чая, из которой стекала на столик бордовая густая жидкость. Клубок шерсти с торчащими нитками напоминал по форме сердце, из которого исходят артерии, а мордочка кошки, перепачканная красным, с удовольствием вгрызалась в него, кося хищный взгляд на зрителя. В руках старухи из алой пряжи появлялся узорчатый шарф. Или, может, это были чьи-то окровавленные кишки, которые она протыкала спицами? А лицо старухи улыбалось вовсе не мило, а зловеще, исподлобья она глядела над своими узкими очками на зрителя, и в глазах ее читалось: «Ты разгадал мою загадку. Теперь ты – следующий…»
Мне стало не по себе, и я отвел взгляд. Искоса посмотрел на художника. Седой мужчина в смешной кепочке стоял возле холста, установленного на треножнике. Руки его были вымазаны в темно-красной краске. Краске? Кисть, так же вся перепачканная, на секунду показалась мне каким-то странным пыточным инструментом. Мне не хотелось знать, кого он пытает на своем новом холсте. Я боялся пошевелиться, привлечь его внимание. Казалось, если он меня заметит, если посмотрит, то тут же нарисует, и на этой картине я буду наполовину съеденным, таким, как вчера, когда мангатхай жрал меня в моем обморочном сне.
И, конечно, он посмотрел. Мы оба замерли, встретившись взглядами. По выражению лица мужчины было невозможно понять, что он думает обо мне, по поводу того, что я разгадал его работы. Он стоял неподвижно, как статуя, как будто тоже был нарисованным.
Аркабалена тронула меня за рукав, позвала:
– Все, хватит, пошли.
Какое-то время мы молча шли в сторону небольшого сквера, который местные называли Банькой. Здесь когда-то был магазин с соответствующим названием, оно и закрепилось. «Вечером идем на Баньку», – обычная фразочка из моего детства.
Я никак не мог сформулировать вопрос. В голове крутились жуткие образы с картин странного художника, так что я и думать забыл о своих проблемах. Но радости жизни точно не прибавилось. Я задал вслух единственный вопрос, который крутился в моем расстроенном сознании:
– Арка, что это было?
Она сразу поняла, что я хочу услышать:
– Это необычный художник. Мы называем таких людей индикаторы. Ой, да тебе это понравится, ты же ученый!
Я огрызнулся:
– Ну, точно, если я занимаюсь наукой, то слово «индикатор» должно привести меня в восторг. А художники, видимо должны впадать в экстаз от терминов «акварель» или «полутень».
Девушка покачала головой:
– Ох, Майдар, наверное, зря я тебе именно сейчас его показала. Иногда мне сложно понять людей, – она тяжело вздохнула и продолжила, – в общем, имей в виду, эти картины не относятся напрямую к тебе. Они показывают не то, что видят глаза, а то, что видят души. По его картинам можно определить общее настроение города. То есть, как сейчас чувствует себя Иркутск. И да, сейчас Иркутск не в лучшем состоянии, что правда, то правда.
Я не выдержал:
– Серьезно? Иркутск? Да у этого художника просто кукушечка поехала, он долбаный маньяк, который сублимирует свои психологические проблемы и желание убивать, рисуя подобную гадость.
Аркабалена грустно вздохнула:
– Нет, правда. Еще год назад он рисовал совсем другие картины. И он такой не один. Индикаторов, вообще-то, много, они имеют тесную связь с духом города, чувствуют его, читают знаки и создают соответствующие вещи. И когда городу хорошо, из-под кисти этого художника выходят невероятно радужные картины!
Я покосился на ее радужноволосую голову. Спорить больше не хотелось. Меня снова одолевала хандра. Было сложно слушать ее бредни.
Аркабалена сказала:
– Извини, я не хотела. Я не вовремя тебя с ним познакомила, теперь я это точно вижу. Позволь мне исправить ситуацию?
Арка обворожительно улыбнулась, и я попробовал успокоиться. Девушка просит. Да еще и извиняется. Надо быть распоследней свиньей, чтобы продолжать дуться в подобной ситуации. Тем более: а что произошло-то вообще? Ну, показала она мне криповые картинки сумасшедшего художника, и что с того? Тоже мне повод злиться. Я стал дышать, медленно вдыхая и выдыхая, представлял, как вместе с каждым выдохом из меня выходит в виде черного густого дыма лишняя, неуместная злость. Мы шли в сторону набережной, Аркабалена молча смотрела себе под ноги, а я дышал в такт шагам. Один, два, три, злость уходи.