Маргарита Климова – Не свой (страница 3)
В квартире стояла гробовая тишина. Такая же мертвецкая как та, что затопила мою душу. Карена дома не оказалось. Наверное, поскакал на радостях по шлюхам. Впрочем, мне уже было всё равно, где проводит ночи супруг. Лишь бы подальше от меня.
Мне нужно было оценить своё состояние и понять, стоит ли обращаться к врачу. Этим я и занялась, потянувшись вдоль стены в ванную. В зеркале отражалась безрадостная картина. Синяк в пол скулы, фиолетовые разводы под рёбрами. На спине, скорее всего, палитра была не менее красочная, судя по тому, что любая подвижность доставляла боль. Не повернуться, не потянуться.
Принимая душ, я пыталась выстроить дальнейший план действий. Однозначно, нужно было рвать этот брак и возвращаться к родителям, но перед этим взять больничный и зализать раны, чтобы никто не видел меня в таком виде.
— Приехали, — ткнула меня Люба, возвращая в реальность. — Сейчас как завалимся в кроватки, как засопим. Сама дойдёшь?
— Вроде, проблем с ногами нет, — отстегнула ремень и со скрипом открыла дверцу.
— С ногами нет, а с вестибулярным аппаратом есть, — хохотнула Любаня, глуша двигатель. — Знаешь, как тебя на повороте болтало? А мелодичный храп составил прямую конкуренцию радио волне.
— Врёшь, — поддержала её весёлость. — Я не храплю.
Вывалившись из машины, мы по противной слякоти покатились в подъезд. В отличие от той срани, в которой сейчас жила я, дом Любы относился к почти элитному новострою с консьержами, с ежемесячными взносами на благоустройство двора и подъездов, с чистыми лифтами и лестничными площадками, благоухающими растительной фауной.
Квартиру здесь Егор покупал ещё на этапе ямы, вложив все накопления и втянувшись в кредит. На протяжение трёх лет Устиновы питались пустыми макаронами и тушёной капустой, чтобы скорее вылезти из долговой кабалы. Тогда Егор только раскручивал компанию, а когда раскрутил…
— Беги первая споласкивайся, а я пока заварю чай и состряпаю быстрый перекус, — всунула мне в руки полотенце и халат подруга. — В шкафчике твой любимый шампунь и новая зубная щётка.
— Спасибо, но есть я, наверное, не буду. Засыпаю на ходу.
— Голодной не пущу, — встала в позу Любка, грозно подбочениваясь и сводя вместе брови. — И так ходишь, костями громыхаешь. Куда делись мягонькие запасики, на которые мужики пускали слюни?
Я всегда была полнее нормы и считала лишний вес побочкой медленного обмена. Оказалось, что жировая прослойка была свидетельством сытой и спокойной жизни, а стоило перейти на безденежную диету, как все многолетние запасы куда-то делись.
— Это нервы, — отмахнулась от Устиновой и поспешила скрыться в ванной.
Не признаваться же ей, что сижу по самое темечко в жопе. Что учусь жить по своим средствам. Люба ещё не лицезрела снятое мной жильё. Издала какой-то жалобный смешок, представив выражение лица Любки, забежавшей в гости. Вот её перекосит от увиденного.
Оказалось, что всё-таки я голодна. Кофе, на котором держалась две смены, и усталость притупили пищевые инстинкты, а ароматы горячих бутербродов и фруктовых ноток чая вернули потребности организма в норму. Стыдно сказать, но я не ела, а жрала, не обращая внимание на ожоги от расплавленного сыра.
— Тебя не кормят что ли? — удивлённо застыла Люба, на мгновение потеряв дар речи. — Лиана Багратовна перестала печь фирменные булочки?
— Смена тяжёлая, — облизала пальцы и отвесила себе внутренне пинок. — Поесть некогда было. Сама видела. Роженицы как с ума сошли. За ночь только девятерых приняли.
Булочки мама продолжала печь, только мне они теперь были недоступны.
Я отлёживалась четыре дня, дожидаясь пока с лица сойдёт отёчность. Заказала домой лекарства, обойдясь без стороннего врача и без госпитализации. Ребёнок… то есть эмбрион, вышел полностью, не оставив после себя каких-либо осложнений. Кровотечение, благодаря медикаментам, быстро остановилось. Венеричка медленно, но верно сдавалась под напором лечения.
Карен окончательно обнаглел и появлялся только чтобы помыться и переодеться, прованивая квартиру духами и алкоголем. В моменты его прихода я запиралась в гостевой спальне и притворялась, что сплю. В остальное время перебирала вещи и паковала в чемодан лишь то, что понадобится на работе. Многочисленные вечерние платья и туфли на шпильках мне в новой жизни были не нужны.
На пятый день я приехала в дом родителей, волоча за собой два чемодана с одеждой и сумочку с украшениями, взяв только те, что дарили мне родственники. Все подарки Карена и его семьи остались в уже не моей квартире.
Знаете, я всегда считала, что любовь родителей безусловна. Была уверена, что Вардан Аганесян порвёт любого за свою доченьку. Надеялась, что меня примут, поймут и встанут на мою сторону.
Оказалось, я кругом ошибалась. Оказалось, что родительская любовь не безусловна. Оказалось, что отец порвёт кого угодно за бизнес, а не за единственную дочь. Оказалось, что меня не поняли, не приняли и не заняли мою сторону.
Глава 5
— Сейчас ты возьмёшь свои вещи, сядешь в машину и вернёшься обратно к мужу, — безапелляционно заявил отец, выслушав мой душещипательный рассказ и залпом хлебнув полстакана коньяка. — Не хватало ещё, чтобы сплетни пошли и фамилию Аганесян склоняли в кулуарах.
— Пап, ты что такое говоришь? Я же твоя маленькая Ануш, — не могла поверить в услышанное, всё ещё надеясь в то, что неправильно поняла и идентифицировала сказанное.
Он не мог поступить так со мной. С кем угодно, но только не со мной. А как же «порвать»? Как же «убью любого, кто посмеет обидеть тебя»? Как же «ты всегда можешь прийти и пожаловаться мне»?
— Да, ты моя Ануш, но я не должен потыкать всем твоим глупостям, — взмахнул он рукой, снося со стола вазу с конфетами.
— Глупости? Ты сам себя слышишь? — выронила и рук сумочку с украшениями, которая от удара о твёрдую поверхность разинула кожаную пасть. — Карен обнаглел до такой степени, что принёс в нашу постель венерическое заболевание, а когда я предъявила ему претензии, он избил меня и бросил истекать кровью посреди гостиной. Знаешь, где Макаелян был всё то время, пока я с трудом ползала между ванной комнатой и спальней, выбрасывая твоего внука? Он продолжал блядовать, появляясь дома только для того, чтобы помыться и кинуть в стирку одежду, пропахшую дешёвыми борделями.
— В семье всякое бывает, но больше Каренчик так не будет себя вести, — заверил меня отец, неловко поправляя галстук. — Я поговорю с Давидом. Он приструнит своего сына.
— Всего лишь приструнит? За синяки и убийство? А ребёнка Давит Гурамович сможет мне вернуть? Может он одним прикосновением вылечит меня от заразы? А как быть с уважением к супругу, когда тот вызывает лишь отвращение? Зажмуриться, расслабиться, а потом лечиться раз за разом? Сначала от венерической заразы, потом от бесплодия. Ты такую жизнь для меня хочешь, папа?
Выплёвывая слова, я ещё надеялась достучаться до него. Ведь роднее меня никого у него нет. Я же его кровиночка, а он своими руками отдаёт меня неуравновешенному эгоисту.
— Со временем всё забудется, а раскаяние Карена и подарки сотрут обиды, — уверено произнёс отец, как будто уже имел такой опыт. Хотя о чём я? Наверняка и у мамы возникали непримиримые претензии, которые решались за счёт дорогих подарков. Но я не мама.
— Нет. Я не вернусь к мужу, — опустилась на корточки и закинула в сумочку высыпавшиеся браслеты с заколками. — Я не собираюсь жить с человеком, посмевшим поднять на меня руку и спровоцировавшим избиением выкидыш.
Поднялась, подхватила чемоданы и пошла к лестнице, не обращая внимание на побагровевшее лицо папы. Обогнула по дуге испуганную маму, прилипшую к мраморному столбу. Обычно её смуглая кожа сейчас сливалась с белизной камня.
— Далеко собралась? — прогремел голос отца, поднимаясь раскатистым эхом под высоченный потолок.
— В свою комнату, — ответила, не поворачиваясь.
— В этом доме больше нет твоей комнаты, — с грохотом опустил кулак на стол папа, отчего со звоном подпрыгнула стоявшая посуда. — Либо ты возвращаешься в семью и ведёшь себя прилично, либо идёшь на улицу и живёшь как весь нищий сброд. Вряд ли Каренчик будет спонсировать твою блажь почувствовать себя свободной женщиной.
— Хорошо, — медленно развернулась, вглядываясь в такое родное, но ставшее совсем чужим лицо. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
— И все украшения оставишь здесь. Не хватало ещё, чтобы драгоценности, купленные на мои деньги осели в ломбарде, — добавил к сказанному.
— Вардан, — всхлипнула мама, прикрыв рот ладонью. — Это же наша дочь.
— Я всё сказал! — заткнул её отец, покрываясь тёмными пятнами. — Ануш покрыла позором нашу семью! У нас больше нет дочери до тех пор, пока она не одумается!
— Что ж, — открыла сумочку и вытряхнула из неё всё содержимое, слушая, как золото и дорогие камни отстукивают дробь о плитку. Следом туда же отправила банковские карточки, оставив себе лишь свою зарплатную. Всё равно их заблокируют сразу, как переступлю порог отчего дома. — Жаль, что в свои двадцать семь лет я стала круглой сиротой. Вардан Арамович, Лиана Багратовна, простите, что побеспокоила вас. Прощайте.
Силы идти мне придавала полная уверенность в своём праве. За спиной гневно хрипел отец и давилась рыданиями мама, не смевшая противиться мужу. Её так воспитывали, и она так жила всю сознательную жизнь. Обижаться на неё было глупо, но в тот момент я была зла на них всех.