Маргарита Кирова – Попаданка в мир, где живут только мужчины (страница 47)

Глава 16. Дом без окон

Дом алхимиков находится под городом, которого я пока не видела.

Это кажется несправедливым. Где-то над нами должен быть Арис не как крепость, не как коридоры, не как Инкубаторы и заседания Конклава, а город: улицы, рынки, жильё, люди, которые ругаются из-за цен, чинят обувь, крадут хлеб, влюбляются, простужаются, спорят о политике и не знают, что под их ногами женщина из другого мира, бывший гладиатор, верховный маршал, беглый алхимик и очень напуганный солдат пытаются не умереть в помещении без окон.

Сухое русло приводит нас к старому водосборному тоннелю. Оттуда – через дверь, замаскированную под обвал, потом вниз по лестнице, ещё ниже, в коридор с кирпичными стенами. Кирпичи здесь настоящие. Неровные, с обожжёнными краями. Я провожу пальцами по одному, и на подушечке остаётся рыжая пыль.

– Это старое, – говорю я.

Лиам, идущий рядом с сумкой Саны, отвечает:

– Доимперское.

– Значит, здесь что-то хорошее пережило империю.

– Или слишком глубоко лежало, чтобы его удобно было уничтожить.

– Ты сегодня мрачен.

– Я украл сердечный ключ девочки из незаконного стазиса, оглушил представителей Репродуктория, участвовал в побеге Источника, снял ошейник с боевого актива и иду в дом, где меня однажды пытались убить ложкой.

– Ложкой?

– Длинная история.

Торн, который идёт впереди, бросает:

– Короткая. Он заслужил.

– Благодарю за историческую точность, – говорит Лиам.

Рен идёт позади и каждые несколько минут оглядывается. В руках у него оружие Конклава, которое он снял с одного из агентов. Он держит его слишком крепко. Пальцы побелели. Я думаю сказать, чтобы расслабил руку, но не говорю. Иногда замечание ломает человека сильнее, чем молчание.

Это тоже странно. Он не впереди, не командует каждым шагом. Идёт последним, слушает тоннель, следит за нами, за темнотой, за собственным порезом. После снятия метки Вилара прошло меньше часа. Ладонь болит, но красная точка исчезла. Вместо неё остался серый ожог с зелёными краями. Лиам сказал, что это «наблюдаемо». Я сказала, что когда-нибудь напишу на его лбу то же слово.

Дверь неприметная. Две доски, железная скоба, ни замка, ни ручки. Он касается третьего кирпича справа, потом второго слева, потом проводит большим пальцем по трещине внизу. Что-то щёлкает. Дверь открывается внутрь.

– Милый район, – говорю я.

– Здесь дешевле умирать, – отвечает Лиам.

Внутри темно и сухо. Запах пыли, старых трав, воска и холодного очага. Лиам зажигает лампу, но не огнём. Вставляет маленький кристалл в медную чашечку, и по комнате разливается мягкий желтоватый свет. Не зелёный. Я почти благодарна.

Помещение низкое, широкое, с каменным полом и сводчатым потолком. Три двери ведут вглубь. У стены стол, несколько стульев, полки с пустыми банками, узкая печь. На полу ковёр, когда-то, наверное, красный. Сейчас он цвета высохшей крови и пыли. На столе стоит глиняная солонка в виде кривой птицы. У птицы оба крыла есть, зато нет клюва. Арис, кажется, любит неполных птиц.

– Здесь безопасно? – спрашивает Рен.

– Нет.

– Тогда зачем мы здесь?

– Потому что здесь менее опасно, чем снаружи.

– Очень утешительно.

– Я стараюсь.

Торн сразу проверяет комнаты. Кайан – вход и стены. Лиам ставит сумку Саны на стол, достаёт сердечный ключ и устанавливает его в маленькую подставку. Цилиндр светится ровно. Я подхожу ближе.

– Она далеко?

– В крепости.

– Но это её сердце?

– Не сердце. Сердечный ключ. Регулятор стазисного контура, связанный с её ритмом. Без него её нельзя безопасно пробудить. И нельзя полностью погасить.

– Ты украл её безопасность.

– Я украл её возможность не стать уликой в руках Вилара.

– Она чувствует нас?

– Возможно.

– А мы её?

– Ты – да, если связь усилится. Я – нет. Только показатели.

– Ты звучишь обиженно.

– Я исследователь. Разумеется, обижен на то, что объект наблюдения отвечает не мне.

– Сана, – исправляется он. – Не объект.

– Быстрее учишься.

– Ты больно исправляешь.

– Эффективно.

Торн выходит из дальней комнаты.

– Два спальных места. Один лежак. Вода есть. Еда старая.

– Насколько старая?

– Еда Лиама.

– То есть яд?

– Почти.

Лиам проходит к полке и достаёт коробку.

– Сухие пайки. Им пять лет.

– Они годны три.

– Это рекомендация.

– Это закон снабжения.

– Рен, – говорю я, – поверь человеку, который в аспирантуре ел йогурт после срока, потому что на нём не было плесени.

– Что такое йогурт?

– Не сейчас.

Пайки отвратительные. Серые ломтики чего-то, что должно быть хлебом, плотная паста в металлической банке и кислый напиток, от которого хочется пересмотреть отношение к воде. Но еда есть. И никто не стреляет. Это уже почти роскошь.

– Сядь.

– Не начинай.

– Сядь. Ты истекаешь кровью по второму кругу и делаешь вид, что это часть формы.

– Рана закрыта.