Маргарита Кирова – Наложница для Кощея: Смерть на двоих (страница 31)

– Что?

– Говорить так, будто каждое слово должно оставить шрам.

– У тебя их уже достаточно?

– Не ваших.

Он медленно кивнул.

– Садись.

Я села.

Не в кресло, на край стола.

Нарочно.

Мелкое неповиновение. Но сегодня я нуждалась в мелочах. Большие вещи подозрительно легко рушились.

Кощей посмотрел на стол, потом на меня.

– Упрямство у тебя занимает много места.

– Потеснитесь.

Он взял ткань и мазь. Подошёл.

Я протянула руку.

Он не коснулся сразу.

– Мирослава.

– Что?

– Если скажешь нет, я отойду.

– Вы это уже говорили.

– Повторю столько раз, сколько потребуется.

– Чтобы казаться благородным?

– Чтобы ты не спутала страх с согласием.

Я хотела ответить резко.

Не смогла.

Потому что это было не то, чему меня учили. При дворе мужчины говорили о чести, пока закрывали двери. Княжеские сыновья смеялись, если девушка отступала. Старые бояре называли покорность добродетелью. Совет отправил меня как дань и назвал это служением княжеству.

А чудовище в ледяном замке стояло в трёх шагах и ждало слова, которое дало бы ему право коснуться моего запястья.

Мир был плохо устроен.

– Я не боюсь, – сказала я.

Ложь.

Кощей услышал.

– Боишься.

– Не вас.

– Себя?

Я выдернула руку.

– Не лезьте туда, где не умеете ходить.

– Я редко хожу только там, где умею.

– Поэтому бессмертны?

– Поэтому часто жалею.

Он ждал.

Я снова протянула руку.

На этот раз он взял её. Осторожно. Его пальцы были холодными, мазь – тёплой. Странное сочетание. Он нанёс её на красную полосу, и боль сначала стала острой, потом отступила.

Я смотрела не на руку.

На его лицо.

С близкого расстояния он казался менее безупречным. Усталость у глаз. Тонкий шрам у нижней губы. Ещё один, едва заметный, под ухом, где пряталась тёмная руна. На виске серебряная прядь начиналась не у корней, а от старого рубца.

– Откуда? – спросила я.

Он не поднял глаз.

– Что?

Я коснулась своего виска, показывая.

Его рука на миг остановилась.

– Подарок.

– От кого?

– Женщины, которая умела бить левой.

Ревность – глупое чувство. Особенно когда оно приходит к женщине, которая пришла платить цену за попытку убийства. Я не должна была чувствовать ничего. Тем более этого – острую, мелочную досаду.

Я убрала руку.

– Фаворитка?

– Нет.

– Любовница?

Взгляд снова нашёл меня.

– Учительница.

Я сама не знала, стало ли легче.

– Она жива?

– Нет.

– Вы убили?

– Она попросила.