Маргарита Кирова – Кафедра ментальной лингвистики: Смерть между строк (страница 11)

– Вы знаете и моё имя?

– Я знаю имена людей, которые имеют доступ к каталогам.

– Утешительно.

– Нет.

Он пошёл вниз первым. Лира за ним. Мира замыкала, явно мысленно составляя список всех причин, по которым сегодняшняя ночь должна была закончиться иначе.

На третьем витке лестницы Лира ощутила, как фрагмент в футляре Каэля тихо стукнул изнутри.

Будто хотел обратно к книге.

Или к ней.

Она сжала пальцы на перилах.

Каэль не обернулся.

– Теперь, Вейл, – сказал он негромко, – если вы всё-таки способны выполнять инструкции, не смотрите на стены.

Лира тут же посмотрела.

На камне, между пятнами сырости, проступала тонкая строка.

Не написанная. Вспомненная.

Она успела увидеть только начало, прежде чем Каэль закрыл ей обзор плечом.

Но этого хватило.

Строка была на том же наречии, что приписка в учебнике Ардена.

И она знала её имя.

Глава 5. Фраза, которая возвращается

Кабинет Каэля Рейнара находился там, где Академия заканчивала притворяться учебным заведением.

Лира поняла это уже по коридору.

В северном крыле не висели портреты прежних ректоров, не пахло воском для паркета и дорогими духами студентов с факультета политической риторики. Здесь камень был старым, почти чёрным от времени, и на нём не пытались выгладить трещины. Наоборот, каждую трещину оплела тонкая защитная вязь, такая мелкая, что обычный взгляд принимал её за плесень.

Лира не принимала.

Она видела, как руны цепляются за неровности, как скрепляют стену, как уводят лишнее давление в пол. Не украшение. Не печать допуска. Рабочий контур, вписанный в тело здания.

Очень старый.

И недавно правленный.

Каэль шёл впереди, не проверяя, следует ли она за ним. Мира отстала у третьей двери, потому что профессор велел ей вернуться в общежитие и сделал это голосом человека, которому привыкли подчиняться даже те, кто потом его ненавидел.

Мира посмотрела на Лиру. На Каэля. Снова на Лиру.

«Если умрёшь, я разозлюсь», – сказала она одними губами.

Лира кивнула.

Теперь она была одна с человеком, которого половина Академии считала чудовищем, в коридоре, где стены знали больше мёртвых языков, чем большинство профессоров.

Хороший вечер.

Каэль остановился перед дверью без таблички. Вместо имени на косяке была выжжена короткая строка. Лира не прочла её. Не оттого что не смогла. Потому что Каэль слегка повернул голову, даже не взглянув на неё.

– Не надо.

– Вы не знаете, что я собиралась сделать.

– Знаю.

– Это начинает раздражать.

– Значит, вы ещё способны раздражаться. При нынешних обстоятельствах это достойный признак.

Он провёл большим пальцем по замочной пластине. Та была обычной, медной, с царапинами у края. Лира почти усмехнулась. Потом пластина раскрылась внутрь, как веко, и под ней вспыхнула сетка тонких знаков.

Каэль не произнёс ни слова. Просто выдохнул.

Замок узнал его дыхание.

Дверь открылась.

В кабинете было темно, но не пусто. Свет держался в стеклянных шарах под потолком, приглушённый, холодный, с синим краем. Полки поднимались до самого свода. Книги стояли в три ряда, некоторые были стянуты цепями, некоторые лежали в каменных нишах, как больные. На большом столе не хватало свободного места: листы, ножи для бумаги, костяные линейки, чашки с тёмными кругами на дне, запечатанные футляры, чёрные перчатки, два высохших лимона и раскрытая тетрадь с формулой, от которой у Лиры сразу заболели зубы.

Она отвела взгляд.

Слишком поздно.

Формула успела сдвинуться. Не на бумаге – в восприятии. Как если бы кто-то тихо взял её мысль за край и потянул.

Каэль захлопнул тетрадь.

– Я сказал не смотреть на стены. Признаю, недосмотрел: надо было добавить стол, пол, потолок и всё, что выглядит интереснее табурета.

– У вас табурет тоже, скорее всего, смертелен.

– Нет. Табурет просто неудобен.

Он снял плащ и повесил на крюк возле двери. Движение было усталым, почти машинальным. Под плащом профессор выглядел моложе и опаснее одновременно: чёрная рубашка без лишних застёжек, закатанные рукава, чернильное пятно возле локтя, узкие запястья с туго натянутыми сухожилиями. На левой руке – старый ожог в форме разорванного кольца.

Лира увидела ожог.

Каэль понял по её взгляду.

Между ними повисла секунда. Маленькая. Острая.

Каэль отвернулся первым.

– Футляр на стол.

– Пожалуйста?

– У вас «пожалуйста» сильно ужато.

– В сильно сокращённой.

– В достаточной.

Лира поставила футляр с фрагментом на край стола. В комнате было холодно, хотя в камине горел огонь. Пламя почти не давало тепла, зато держало вокруг себя прозрачную оболочку, в которой время текло чуть медленнее. Хорошая мера для опасных текстов. Если лист начнёт гореть, у владельца будет несколько лишних ударов сердца, чтобы решить, спасать бумагу или руку.

Каэль натянул перчатки. Не кожаные. Чёрная ткань с вплетёнными серебряными нитями плотно обняла пальцы, оставив суставы свободными.

– Сколько вы прочитали? – спросил он.

– Достаточно, чтобы понять, что это не обычное проклятие.

– Я не спрашивал, что вы поняли.