Маргарита Казакова – Клетка из лепестков (страница 3)

«Ваша дочь сдала неудовлетворительную работу!»

«Она старалась! Она не спала ночами! Вы просто не смогли оценить ее талант! Или вам, как неудачнице в науке, приятно самоутверждаться за счет студентов?»

«Как вы смеете! Вон из моего кабинета! Иначе вызову охрану!»

«Попробуйте! Я в СМИ обращусь! Я покажу всем, какие у вас тут „педагоги“ работают! Катя, скажи ей, как она тебя оскорбила! Скажи!»

Анна тряхнула Катю за руку. Катя вздрогнула, как от удара током. Она подняла голову. Увидела багровое от гнева лицо матери. Увидела бледное, перекошенное презрением лицо Ирины Петровны. Увидела в дверях кабинета любопытные лица студентов.

В этот момент что-то внутри нее… оборвалось. Острая, ледяная волна накрыла панику и стыд. Осталась только пустота. И жгучая, всепоглощающая ярость. Тихая, безмолвная, как смерч.

Она вырвала руку из цепкой хватки Анны. Сделала шаг назад. Голос, когда она заговорила, был тихим, хриплым, но таким незнакомо-твердым, что Анна на мгновение замолчала, пораженно глядя на нее.

«Выйди.»

«Что? Катя, я же…»

«Выйди. Отсюда. И из моей жизни. Сейчас.»

Катя не кричала. Она просто смотрела матери в глаза. И в этих глазах не было ни слез, ни страха. Только лед. И ненависть.

Анна остолбенела. Ее рот открылся, но звука не последовало. Она увидела что-то в дочери, чего никогда не видела. Что-то окончательное.

«Ты… ты, что… я же хотела как лучше…» – прошептала она, потерянно.

«Как лучше для кого?» – спросила Катя все тем же ледяным, мертвым тоном. «Для твоего проекта „Идеальная Дочь“? Он закрыт. Я ухожу.»

Она повернулась, прошла мимо ошеломленной Ирины Петровны, мимо столпившихся в дверях студентов, не видя их. Шла по коридору, не чувствуя ног. Шла к выходу. К свободе. Кривой, страшной, выжженной яростью и стыдом.

Анна осталась стоять в кабинете, бледная, как мел, глядя ей вслед. Гнев испарился, оставив только пустоту и щемящий ужас. Впервые за двадцать лет ее железной уверенности не было. Пробила брешь. И в эту брешь хлынул ледяной ветер страшного вопроса: Что… что я наделала?

Но Катя уже не слышала. Она вышла на улицу. Осенний ветер хлестнул по лицу. Она достала телефон. Нашла билеты на ближайший поезд в другой город. Купила. Потом зашла в настройки. Блокировка номера. МАМА.

Первая капля дождя упала ей на щеку, смешавшись с последней соленой слезой. Она стерла ее тыльной стороной ладони. И пошла собирать вещи. Побег начался.

Глава 4: Побег

Дождь усилился, превратившись в сплошную серую стену. Катя бежала по мокрому асфальту, не чувствуя тяжести рюкзака за плечами, не замечая луж. Адреналин гнал ее вперед, приглушая страх и стыд, которые еще недавно душили. В ушах все еще стоял гул голосов – материнский, визгливый от праведного гнева, Ирины Петровны, ледяной от презрения, шепот студентов. Но теперь над ними звучал ее собственный голос, хриплый и твердый: «Выйди из моей жизни». Это был приговор. И приказ самой себе.

Она ворвалась в квартиру, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте. Время текло как густой мед, каждая секунда тянулась мучительно. Поезд уходил через два часа.

«Мама приедет сюда. Скоро.» Мысль пронзила мозг, как игла. Анна не смирится. Не оставит попыток «спасти», «объяснить», «вернуть». Катя рванула в свою комнату, вытащила из-под кровати старый спортивный чемодан на колесиках. Он пылился там годами, купленный когда-то для поездки в лагерь, от которой ее «спасла» мама, испугавшись кишечной инфекции. Ирония.

Она начала скидывать вещи в чемодан, не глядя, не разбирая. Джинсы, футболки, свитера. Ничего розового. Ничего из того, что так любовно выбирала Анна. Книги? Только те, что были ее выбором, купленные на сэкономленные карманные деньги и спрятанные под матрасом. Ноутбук, зарядки. Документы – паспорт, СНИЛС, ИНН, вытащенные из маминой «сейф-папки» в шкафу. Деньги. Все накопленные за лето подработки деньги, которые Анна берегла на ее же благо.

Руки дрожали. Вещи не хотели укладываться. Чемодан казался тесным, неподатливым. «Ты не справишься!» – эхом отозвался в голове мамин голос. Катя сжала зубы, с силой придавила крышку. Замок щелкнул с трудом. Проект «Идеальная Дочь» упакован в чемодан. Готов к отправке на свалку ее старой жизни.

Она выкатила чемодан в коридор. Взгляд упал на дверь маминой спальни. Приоткрытую. Там, на комоде, в фарфоровой шкатулке в форме сердца, Анна хранила «ценности». Фотографии Кати с первого УЗИ до выпускного. Прядь ее детских волос. И… копии ключей. От квартиры. От ее комнаты. «На всякий случай, солнышко, если потеряешь». На всякий случай контроля.

Катя шагнула в комнату. Запах духов Анны, знакомый и вдруг такой чужой. Она открыла шкатулку. Милые безделушки. И связка ключей. Она вынула копию своего ключа от квартиры. Маленький, холодный кусочек металла, дававший Анне право врываться в ее жизнь когда угодно. Катя сжала его в кулаке, чувствуя, как острые грани впиваются в ладонь. Потом разжала пальцы. Ключ упал обратно в шкатулку, глухо звякнув о фарфор. Пусть остается здесь. Вместе с детскими локонами и иллюзиями.

Она уже поворачивалась, чтобы уйти, когда в прихожей грохнула входная дверь.

«КАТЯ!»

Голос Анны был диким, срывающимся, полным неподдельного ужаса. Она ворвалась в квартиру, сбрасывая мокрое пальто на пол, не замечая ничего. Ее лицо было искажено, глаза огромные, безумные. Она увидела Катю с чемоданом.

«Что… что это?!» – Анна указала на чемодан дрожащим пальцем, будто видела змею. «Ты куда?! Ты что, правда?! Из-за этого ужаса в универе?! Я же хотела помочь! Защитить тебя!»

Она бросилась к Кате, схватила ее за плечи, тряся с силой, которой Катя не ожидала.

«Одумайся! Это же просто истеричка! Я разберусь! Поговорю с ректором! Ее уволят! Ты увидишь! Не уезжай! Пожалуйста!» Слезы хлынули у Анны ручьем, смешиваясь с дождевыми каплями на лице. «Ты не можешь уехать! Я не переживу! Я твоя мать!»

Катя стояла неподвижно под ее хваткой. Не пыталась вырваться. Смотрела куда-то поверх маминого плеча, на вазу с искусственными цветами. Внутри было пусто. Ни страха, ни гнева. Только ледяная, всепоглощающая усталость. Ярость выгорела дотла в университетском коридоре, оставив пепелище.

«Отпусти, мама», – сказала она тихо, но так, что Анна вздрогнула и ослабила хватку. «Мой поезд через сорок минут».

«ПОЕЗД?!» – Анна отпрянула, как от удара. «Куда?! Зачем?! Кто тебе сказал, что ты можешь?! Ты же ребенок! Ты ничего не знаешь о жизни! Там опасно! Тебя обманут, ограбят, изнасилуют!»

Ее голос достиг истеричного визга. «Я не позволю! Я твоя мать! Я тебя рожала в муках! Я не спала ночами! ВСЁ ДЛЯ ТЕБЯ! А ТЫ?!»

Она замахнулась. Катя инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая пощечины. Но удар не пришел. Кулак Анны сжался в воздухе, потом бессильно опустился. Она зарыдала, сползая по стене на пол прихожей, обхватив голову руками.

«Ты меня убьешь…» – выдохнула она сквозь рыдания, скуля, как раненое животное. «У меня сердце… Оно сейчас разорвется… Ты хочешь, чтобы я умерла? Ради твоей дурацкой гордости? Ради какой-то Петровой?»

Катя смотрела на нее. На эту женщину, сидящую в луже от мокрого пальто, с растрепанными волосами и опухшим от слез лицом. На источник всей своей боли и несвободы. Она ждала, что эти слова – про сердце, про смерть – пронзят ее, как всегда, острой виной. Но внутри оставалась только мертвая, оглушающая тишина. Манипуляция потеряла силу. Сердце не разорвалось. Оно просто перестало чувствовать.

Она взяла ручку чемодана. Колесики громко застучали по паркету, заглушая мамины всхлипы.

«Катя… КАТЮША! НЕ УХОДИ! ПОЖАЛУЙСТА! Я ВСЕ ИСПРАВЛЮ!» – Анна попыталась вскочить, схватиться за чемодан, но поскользнулась на мокром полу и снова рухнула на колени. «ЧТО Я СДЕЛАЛА НЕ ТАК?! Я ЖЕ ЛЮБИЛА ТЕБЯ КАК МОГЛА!»

Катя остановилась у двери. Не оборачиваясь. Голос был чужим, плоским:

«Слишком сильно, мама. Слишком сильно».

Она открыла дверь. Холодный, влажный ветер ворвался в прихожую. Катя выкатила чемодан на площадку. И только там, за спиной, услышала последний, душераздирающий крик, пробивающийся сквозь захлопнутую дверь:

«ВЕРНИСЬ! ТЫ УБИВАЕШЬ МЕНЯ! КАТЯААА!»

Дверь лифта закрылась, отрезая крик. Катя прислонилась к холодной стенке кабины. Тишина. Только гул механизма и стук колесиков чемодана по полу лифта. Двадцать лет жизни уместились в одну сумку на колесах. В одной руке.

На вокзале было шумно, пахло сыростью, дешевым кофе и ожиданием. Она прошла контроль, села на жесткое сиденье в вагоне плацкарта. Забилась у окна. Занавеска пахла пылью. За стеклом мелькали огни города, который был когда-то домом. Она ждала паники. Ждала слез. Ждала, что в последний момент выскочит из поезда, побежит обратно – в теплую, душащую клетку.

Но пришло только онемение. Глубокое, всепоглощающее. Как после сильной боли. Сердце билось ровно, слишком ровно. Она прижала лоб к холодному стеклу. За окном, в темноте, промелькнул рекламный щит. Розовое платье. Как в детстве.

Поезд тронулся. Клетка осталась позади. Что впереди – было пустым, темным пятном. Но это была ее пустота. Ее темнота. И в ней не было материнского голоса, говорящего, как ее заполнить.

Катя закрыла глаза. Впервые за много лет ее никто не будил завтра. Никто не выбирал одежду. Никто не звонил каждые два часа. Страшно? Безумно. Но в этой страшной свободе был глоток воздуха. Первый за двадцать лет. Она вдохнула глубоко, втягивая запах пыли, пота и свободы. И уснула под мерный стук колес, уносящих ее прочь.