Маргарита Казакова – Клетка из лепестков (страница 2)
Пока Катя мыла руки, Анна аккуратно повесила ее куртку, заглянула в рюкзак.
«О, папка с распечатками.… Так, а где тетрадь по грамматике? Ты ее не забыла?»
«Нет, мам, она там, под папкой».
«Надо аккуратнее складывать, Катенька, помнишь? Порядок в вещах – порядок в голове». Анна достала тетрадь, погладила корешок, положила на стол рядом с идеальным кусочком пирога. «Садись, пей чай, пока горячий. Я добавила медку, для горлышка».
За чаем Анна расспрашивала о занятиях, о преподавателе, о том, кто еще был на курсах. Катя отвечала односложно. Ее мысли были в кафе, с Леной, где можно было бы смеяться громко и говорить глупости, а не бояться неправильно, употребить время глагола. Анна заметила ее рассеянность.
«Ты что-то грустная, доченька? Что случилось? Девчонки какие-нибудь обидели? Или преподаватель? Ты скажи!» Голос зазвучал тревожно, Анна наклонилась к ней, пытаясь поймать взгляд.
«Нет, мам, все нормально. Просто устала», – поспешно сказала Катя.
«Устала? Надо витаминов пропить! И ложиться пораньше! Сегодня никакого телефона в кровати, ясно? Глаза отдыхать должны!»
Вечер. Катя пыталась сделать домашнее задание. Телефон лежал рядом. Она знала, что это ловушка, но все равно взяла его, машинально открыла мессенджер. Лена прислала смешной мем и вопрос: «Че не пришла?» Катя начала набирать ответ…
Дверь в комнату открылась без стука. Анна несла стакан теплого молока с медом. Ее взгляд сразу упал на телефон в руках Кати.
«Катя! Я же сказала – отдых для глаз! И что это ты делаешь? Опять с той… Леной?» Анна поставила стакан с таким стуком, что молоко расплескалось. «Я не понимаю, что ты в ней нашла! Она тебя в плохую компанию затянет! У нее мысли только о тусовках! Ты же умная девочка, тебе институт поступать!»
«Мам, я просто…»
«Нет „просто“! – голос Анны зазвенел. – Я твоя мать, я переживаю за тебя! За твое будущее! Я же не сплю ночами, думаю, как тебе лучше! А ты…» Она сделала паузу, и ее лицо исказилось настоящей болью. «Ты вместо учебы с сомнительными подружками переписываешься. И шапку забыла снять в коридоре, она на полу валяется! Я же новую, дорогую купила, чтобы ты не мерзла!»
Шапка. Катя даже не заметила, как она упала. Но это было неважно. Важно было тонущее чувство вины, которое снова накрывало с головой. Она виновата. В шапке. В Лене. В том, что мама не спит ночами. В том, что мама переживает. Она – плохая дочь.
«Прости, мам…» – прошептала Катя, глядя в стол. «Я не хотела…»
Анна вздохнула, глубоко, как будто сдерживая слезы. Она подошла, погладила Катю по голове. «Я знаю, солнышко. Ты у меня хорошая. Просто не думаешь иногда. Надень шапку на вешалку, выпей молочко и ложись спать. Завтра новый день. Я тебе уже одежду на завтра приготовила».
Она вышла, тихо прикрыв дверь. Катя сидела, глядя на экран телефона, где так и не был отправлен ответ Лене. Сообщение стерлось. Она взяла стакан с молоком. Оно было сладким, теплым, удушающе-нежным. Как объятия, из которых нельзя вырваться.
Она допила молоко, покорно отнесла шапку на вешалку и подошла к стулу. Там уже лежала аккуратная стопка одежды на завтра. Синие утепленные джинсы и голубая водолазка. Анна «знала лучше», что завтра опять похолодает.
Катя погасила свет и легла в кровать. В темноте она чувствовала себя маленьким, беспомощным щенком. Запертым в теплой, чистой, наглухо закрытой конуре. Снаружи стучал дождь. А внутри было тихо. Тишиной полного, абсолютного послушания. И бессилия. Любовь душила, мягко и неотвратимо, как лианы, оплетавшие ее жизнь с самого детства. Она сжалась в комок и закрыла глаза, ожидая звонка будильника. Завтра будет точно такой же день.
Глава 3: Взлом Границ: Университетский Скандал
Прошло два года. Девятнадцать. Катина комната в общежитии была крошечной, зато ее. Здесь не было стула с аккуратно разложенной одеждой на завтра. Здесь не пахло яблочным пирогом в шесть вечера. Здесь она могла дышать. Пусть неглубоко, с оглядкой, но дышать.
Учеба на первом курсе филфака была сложной. Особенно давался старославянский. Преподаватель, Ирина Петровна, женщина строгая, с ледяными глазами и губами, сложенными в вечную складку недовольства, казалась Кате живым воплощением древних текстов – непонятным и пугающим. Сегодня после семинара Ирина Петровна в резкой форме раскритиковала работу Кати, которую та писала три ночи. «Поверхностно! Бездоказательно! Не вижу глубины понимания! Переделывать!» – звучало у нее в ушах, пока она шла по коридору, сжимая папку до побеления костяшек.
Больше всего Катя боялась разочаровать. Разочаровать Ирину Петровну, маму… Себя. Комок отчаяния и несправедливости (она же старалась!) стоял в горле. Слезы предательски подступали. Ей нужно было выговориться. Просто… выпустить пар. Без советов. Без немедленных действий. Без маминого «Я знаю, как лучше!».
Она зашла в туалет, заперлась в кабинке, достала телефон. Руки дрожали. Набрала номер.
МАМА.
«Алло? Катюша? Что случилось?» – голос Анны мгновенно стал напряженным, сканирующим. Она всегда чувствовала Катину слабину сквозь километры.
«Мам…» – голос Кати сломался. Слезы хлынули. «Преподавательница… старославянский… она… она разнесла мою работу в пух и прах… сказала переделывать… и так зло… я старалась…»
«Что?!» – тон Анны стал стальным. «Как она смеет? Как ее фамилия? Петрова? Эта… Ирина Петровна? Ты же говорила! Она что, при всех?»
«Ну да,… но мам, я просто…»
«Никаких „просто“! – перебила Анна. Голос звенел от праведного гнева. – Это унижение! Это непрофессионализм! Ты моя дочь! Я не позволю какой-то неудачнице самоутверждаться за твой счет! Я сейчас все решу!»
«Мам, НЕТ! – Катя даже подпрыгнула в кабинке, сердце, уходя в пятки. – Тебе не надо! Я сама! Я переделаю работу! Пожалуйста…»
«Молчи! Ты слишком мягкая, Катя! На таких, как эта Петрова, только с позиции силы! Я сейчас позвоню в деканат! Нет, лучше приеду! Защищу тебя! Не волнуйся, солнышко!»
«МАМА! НЕ НАДО! Я…» – но в трубке уже гудел короткий гудок. Анна положила трубку.
Катя прислонилась лбом к холодной кабинке. Паника, острая и липкая, охватила ее. Она приедет. Она приедет и устроит сцену. Все увидят. Все узнают, что она – маленькая девочка, за которой прилетела мамочка разбираться. Стыд сжег ее изнутри, жарче слез. Она быстро умылась, стараясь скрыть следы слез, и вышла, чувствуя себя приговоренной.
Через час, когда Катя сидела в читальном зале, пытаясь вникнуть в убийственные комментарии Ирины Петровны на полях работы, в дверь зала кто-то громко постучал. Все подняли головы.
В дверях стояла Анна.
Она была одета в элегантное пальто, лицо горело гневом и решимостью. Взгляд ее метнулся по залу, нашел Катю и застыл на ней на секунду – взгляд, полный немого вопроса «Вот видишь, я приехала тебя спасать». Катя почувствовала, как вся кровь отливает от лица. Она сжалась, пытаясь, стать невидимкой. Нет. Нет. Нет.
Но Анна уже шла по проходу между столами, громко стуча каблуками по паркету. Шепот пробежал по залу. «Кто это?» «К Кате вон той…» «Мамаша?» Катя уткнулась в книгу, желая провалиться сквозь землю.
«Катя!» – громкий, пронзительный голос Анны разрезал тишину зала. «Идем! Мы сейчас пойдем к этой… твоей преподавательнице и все выясним! Я не позволю над тобой издеваться!»
Все глаза были прикованы к ним. Катя чувствовала их на себе – любопытные, насмешливые, жалостливые. Жар стыда охватил ее с головы до ног. Она не могла пошевелиться.
«Катя, встань! Не бойся!» – Анна подошла вплотную, схватила ее за руку выше локтя, властно потянула вверх. Папка со старославянским со стуком упала на пол. «Осторожно! Видишь, ты вся дрожишь! Эта тварь тебя довела!»
«Мам,… пожалуйста,… уходи…» – прошептала Катя, пытаясь вырвать руку, но хватка Анны была железной.
«Никуда я не уйду! Пока не восстановим справедливость! Где ее кабинет? Веди!» Анна почти потащила Катю к выходу из читального зала. По пути она громко, на всю округу, возмущалась: «Это безобразие! Позор университету! Такие кадры портят молодежь! Моя дочь – золотая медалистка! Она всю ночь работала! А эта… эта неудачница смеет ее третировать?!»
Катя шла, опустив голову. Слезы текли по щекам, но она даже не пыталась их смахнуть. Ее внутренний мир рухнул. Границы были не просто нарушены – они были растоптаны, уничтожены на глазах у всех. Она была не студенткой, не личностью. Она была беспомощным щенком, которого мамаша пришла защищать от злой тети. Чувство собственного достоинства рассыпалось в прах.
Анна, не обращая внимания на Катины слезы (или считая их слезами благодарности?), властно вела ее по коридору к кабинету Ирины Петровны. Она даже не спросила, где он – она знала. Видимо, выведала у кого-то из администрации по телефону.
Она резко распахнула дверь кабинета, не постучав. Ирина Петровна подняла голову от бумаг, брови поползли к волосам от возмущения.
«Вы кто? И что это за безобразие?» – ледяной тон преподавательницы.
«Я мать Екатерины Назаровой!» – Анна втолкнула Катю вперед, как вещественное доказательство. «И я пришла выяснить, на каком основании вы позволяете себе унижать мою дочь и третировать ее труд?!»
Катя стояла, сгорбившись, глядя в пол. Она видела только полированный паркет и капли своих слез на нем. Голоса Анны и Ирины Петровны гремели над ней, как гром: