Маргарита Дюжева – Пропавшая невеста (страница 30)
Она обещала Брейру, что не сбежит, но не смогла сжечь все мосты и уничтожить единственное, что могло справиться с проклятыми серыми нитями и дать ей настоящую свободу.
***
В кузнице было жарко. Раскаленный жаром печи воздух полон искр и едкого запаха каленого железа. У наковальни стоял молодой кузнец и размеренно ударял молотом по раскаленному лезвию будущего меча. Он работал уже несколько часов подряд, чтобы выковать меч для одного из воинов кхассера. Его тело, закаленное нагрузками, блестело от пота, под смуглой кожей бугрились литые мышцы, могучая грудь вздымалась и опадала в такт дыханию.
Свою работу он любил и выполнял ее тщательно, поэтому обращались к нему не только люди из долины, но и те, кто жил за перевалом. Все знали, что у Луки самые лучшие мечи и кинжалы. Они идеально ложились в ладонь и были настолько острыми, что легко разрубали человеческий волос.
Кузнец был так поглощен своей работой, что не сразу заметил гостью, которая, как лиса, просочилась в его кузницу и встала в уголке, опасаясь приближаться к сильному и большому, как гора, мужчине.
Наконец, он заметил ее. Остановился, смахнул с лица темные пряди, прилипшие к потной коже, и спросил:
– Чего тебе?
– Здравствуй, Лука, – смиренно произнесла она, – помощь твоя нужна.
– Какая? – отставил в сторону тяжелый молот, взял с вешал кусок серой ткани и вытер руки. – Кинжал хочешь? Чтобы легкий и в кармане помещался?
– Нет, миленький, – девушка сокрушенно покачала головой, – кинжалом мою беду не исправить.
На ней была серая форма, которую носили служанки в Вейсморе. На голове чепец, чтобы волосы на лицо не падали, на груди передник, выделяющийся белизной на фоне закопченного помещения.
– Что ж тогда тебе от меня нужно?
– За подругу волнуюсь. Одна она совсем и заступиться за нее некому.
– Что за подруга? – Лука страсть как не любил, когда девушек обижали.
– Доминика. Знаешь такую?
– Как не знать, – горько усмехнулся, вспомнив девушку с невероятными синими глазами.
Он каждую ночь во сне их видел и тосковал, мучаясь от неразделенной любви.
– Я знаю – нравится она тебе. Жениться даже хотел.
– Хотел, – согласился он, – да хозяин не позволил.
– Вот поэтому я к тебе и пришла.
– Ее кто-то обижает?
– Пока никто, но… – она многозначительно замолчала. – Ты ведь знаешь, что кхассер в замке ее держит. Поселил в комнату хорошую, рядит… как куклу.
– Так хорошо же, – сказал таким тоном, что ничего хорошего в нем найти нельзя было даже при большом желании, – сыта, одета, обута. Заботятся о ней…
– Говорю ж тебе, кузнец! Игрушка она для него, не больше. Кукла! Ты нити-то серые видел на ее руках? Разве равным такие надевают? Нет! Кхассер привез ее с торгов каких-то, чтобы ублажала. Поиграется и бросит. А ей как после этого будет, представь? Как в глаза людям смотреть, когда все вокруг знать будут, какова ее роль? – Берта промокнула уголки глаз краем белого передника. – Сердце за нее болит. Понимаешь? Я ведь своими ушами слышала, как Брейр хвалился перед своим помощником, что она девка чистая, он у нее первым будет.
Кузнец сжал свои огромные кулаки размером с наковальню, а служанка горьким шёпотом продолжала:
– А потом, – подвинулась ближе и голос еще сильнее приглушила, – намекнул, что когда надоест, то и поделиться не против.
– Ерунду говоришь!
– Ерунду? – горько переспросила она. – Так и скажи, что испугался! Мне говорили, что дорога он тебе, а оказывается на словах только. Прости, что пришла.
– Да что я могу?! – взревел он, яростно ударив по кованой подставке, на которой инструменты лежали. Тяжелые молоты загудели, отзываясь на его силу, а один из них с грохотом упал на пол. – Я женить на ней хотел! А он забрал ее и все! Запер у себя в замке, так что не подойти и не увидеть!
– Ох, и тугой вы народ, мужики, – Берта сокрушенно поцокала языком, – ничего сами не можете. – Она вздохнула, села на грубо сколоченную лавку и, расправив складки на подоле, чопорно произнесла: – Чтобы ты без меня делал, кузнец.
– Что? – не понял он.
– В общем, слушай и запоминай. Пока ты тут кузницу громишь, новости появились. Разрешил кхассер твоей ненаглядной из замка выходить. Бегает она к травнице старой, помогает ей: траву рвет, цветочки собирает, – пренебрежительно фыркнула.
– К Нарве, что ли?
– Я почем знаю? Меня всякие старухи не интересуют. Так вот, ходит она почти каждый день.
– И что? – вздохнул Лука. – Пытался я с ней как-то раньше поговорить, но она и слушать не стала.
– Да кто ж тебя просит говорить с ней? Счастье свое силой брать надо. Подкарауль ее, когда одна будет, и…
– Ты что такое говоришь?! – взревел Лука.
– Да погоди ты кричать, – Берта недовольно махнула рукой, – дослушай сначала. Ты должен ее своей сделать раньше, чем кхассер. Он тогда не притронется к ней и вашему счастью противиться не станет.
– Да он на кол меня посадит!
– Так ты правду ему скажи. Мол, так и так, люблю. Женюсь. Детишек хочу только от нее. Наш хозяин добрый и отходчивый. Поворчит и успокоится. Новую игрушку себе привезет, а ты Доминику от позора спасешь. Может, и правда ребеночка сразу заделаешь. Всего-то и надо подкараулить, когда одна будет. Поверь, она тебе потом спасибо скажет.
– Иди отсюда! Ненормальная! – грозно сверкая глазами, шагнул к ней.
Мужик он был рослый, внушительный и подпускать такого к себе было страшно – ухватит лапищей своей и шею запросто свернет. Поэтому Берта подскочила с лавки и бросилась наутек, но уже в дверях притормозила и, обернувшись, выпалила на одном дыхании:
– Подумай о моих словах, кузнец! Времени у тебя впритык. День, может, два. Не сделаешь этого, быть ей в наложницах. А потом, когда надоест кхассеру – по рукам пойдет. И как ты жить после будешь, зная, что мог все это предотвратить, но ничего не сделал?
– Пошла вон! – загремел он.
Берта выскочила на улицу, вприпрыжку спустилась по ступеням и побежала прочь, придерживая длинные юбки, которые путались в ногах. Ей было так хорошо, что хотелось смеяться во весь голос. Кузнец ведь дурной. Сейчас прогнал, но слова-то запомнил.
***
– Это глотница, – сказала Ника, расправляя сморщенный темно-коричневый листочек, – ты не смотри, что она неказистая такая. Зато лучше нее никто не справляется с зубной болью. Развел сухой порошок в теплой водичке, прополоскал пару раз и забыл о том, что у тебя что-то болело.
Нарва только успевала восхищенно вздыхать, слушая, как совсем молодая девушка с азартом рассказывает о растениях. Вроде травки неприметные, обычные, которые под ногами каждый день встречаются, а оказывается и от них польза есть, да еще какая.
– А это что за сорняк? – травница чувствовала себя несмышленой девчонкой.
Сама-то она самоучкой была. Какие-то знания от матери и бабки по наследству достались, что-то услышала, пока по Андракису путешествовала, до чего-то своим умом дошла. А у Ники все четко было, как в аптекарской лавке. Откуда сколько листиков оторвать, как помешать в котле, чтобы отвар не свернулся, на какой стороне хранить. Все знала. И с удовольствием делилась тем, чему ее учили в гимназии.
– Это морий. Отвар из него помогает женщинам…
– А это?
– Мяснянка. Ее в суп добавлять можно, если мяса нет…
– А это?
И так весь день. Под вечер Доминика возвращалась домой уставшая, но довольная, потому что наконец чувствовала себя полезной. Вейсмор оказался столь богатым на разнотравье, что ей довелось найти редкие росточки, про которые только в книгах и читала, сварить зелья, на которые раньше бы не решилась. И даже узнать что-то новое от своей старой напарницы.
Кхассер наблюдал, как она менялась, как начали светиться глаза, и на губах все чаще расцветала улыбка, и понимал, что все сделал правильно.
Вот только как быть с внутренним зверем, который все чаще ярился и требовал забрать свое? Брейр сдерживался, понимая, что нужно еще немного времени. Доминика привыкала. С каждым днем она становилась чуточку ближе и чуточку открытие. Несмело улыбалась, когда встречала его утром в обеденном зале, разговаривала, когда обращался, искала взглядом, если был во дворе на площадке с воинами. Он всегда чувствовал ее взгляд. Будто теплым ветром по волосам. Чувствовал запах, а иногда казалось, что и биение сердца.
Гостья из Шатарии все больше находила общий язык с остальными жителями замка и все реже дергала нити на запястьях. Брейр всегда знал, когда она к ним прикасалась. Иногда задумчиво крутила, иногда раздраженно тянула, а порой снова делала попытку снять. Он только улыбался и в ответ прикасался к своим нитям, чувствуя, как она успокаивается.
Эта странная связь порой забавляла его, а порой подводила к самой грани соблазна.
Иногда он перемещался в ее спальню, когда она спала, и подолгу сидел на краю кровати, наблюдая, как во сне трепещут ее длинные ресницы. Осторожно поднимал длинные шелковистые локоны и медленно пропускал между пальцев. Наклонялся к тонкой хрупкой шее, на которой робко билась бледная голубая жилка, и жадно, до боли в легких, вдыхал ее запах. Особенный, отзывающийся гулом глубоко за грудиной и пряной сладостью на языке.
Он хотел ее. Так сильно и отчаянно, что ломило в паху, но одна мысль, чтобы пойти к кому-нибудь за утешением, вызывала у него дрожь отвращения. Зверь твердил, что он в своем праве. Что дева принадлежит им давно и по праву, но кхассер держался. Ему хотелось искупить вину те слова, что когда-то бросил ей в темной комнате постоялого двора.