Маргарита Дюжева – Призрак дождя (страница 12)

За три недели, которые я безвылазно проторчал на Рэйнер-Бэй, с неба не пролилось ни капли. Иногда казалось, что вот-вот и темное нутро туч разродится затяжным ливнем, но снова наступало затишье, и остров окутывала духота, которую не мог разогнать даже свежий морской воздух.

Это злило, заставляло сжимать кулаки от бессилия и рычать в ответ на холостые раскаты грома.

Седое Море тоже негодовало. Захлебываясь белой пеной, оно бросало свои волны на прибрежные скалы и шипело в тщетных попытках дотянуться до старого замка, стоящего высоко на утесе.

Большую часть времени я проводил или на побережье, швыряя камни в темную неспокойную воду, или на каменной террасе позади замка, с которой открывался угрюмый вид до самого горизонта

Самым сложным было просто ждать. Понимать, что не в твоих силах повлиять на ход событий и покорно встречать каждый новый день, с трудом удерживая остатки измученной надежды.

Одиннадцатое поколение…

Последний шанс для нашего рода обрести утерянную ипостась…

За окном клокотало. Сдвинув тяжелую штору, я наблюдал, как над морем клубилась тьма и полыхали молнии, обещая настоящий шторм. Увы, эти обещания всегда оказывались пустыми. Сколько раз сердце замирало в тревожном предвкушении, которое неизменно оборачивалось разочарованием?

— Может, заварить чаю?

— Спасибо, Роззи. Позже. Я пойду прогуляюсь.

Рейнер-Бэй редко встречал гостей, поэтому слуг здесь не было. За замком присматривал лишь старый Бен с женой, да их немой сын. Они втроем жили на острове круглый год, следили за порядком и регулярно присылали весточки с одной единственной фразой «все хорошо». Бену было уже глубоко за шестьдесят, но он все так же легко забирался по горной тропе на самую вершину утеса, а Роззи – маленькая и мягкая, как булочка, всегда встречала пирогами и ласковыми объятиями. Когда она улыбалась, вокруг глаз собирались морщинки, похожие на лучики солнца. Они искренне любили это место и, несмотря на суровый вид и непростые условия, считали его своим домом.

Утопая в задумчивости, я вышел на задний двор. Миновал хозяйственную часть и по серым мраморным ступеням спустился в каменный сад. Здесь не было ни деревьев, ни цветущих кустов, только низкий газон, расчерченный сложным орнаментом мощеных дорожек и фигуры драконов, высотой в человеческий рост.

Я помню, как в детстве, когда приезжал на остров вместе с отцом и старшими братьями, часами бродил по парку, пытаясь найти одинаковые фигуры, но так и не нашел. У всех были свои особенности, будь то гребень на спине, узор на разведенных крыльях, шипы на конце хвоста, или наросты на морде.

Объединяло их только одно. Каждый дракон принадлежал кому-то из моего клана и держал в пасти жемчужину.

В самом начале парка, возвышаясь над остальными, на тяжелом постаменте стоял побелевший от времени Рейнер – первый дракон, от которого взял имя наш род. Он сложил крылья много веков назад, поэтому его жемчужина давно превратилась в безжизненный булыжник. Полукругом вокруг него скалились драконы первых потомков, следом внуки, потом правнуки. Чем дальше в парк, тем свежее становились скульптуры, и на последней дорожке, ведущей к террасе, раскинули крылья те, кто принадлежал моим близким – отцу и старшим братьям. Их жемчужины тоже были мертвы.

И только самый последний дракон, смотрящий на закатное небо, держал в пасти живой жемчуг. Переливаясь радужными бликами, он мягко светился и пульсировал изнутри, совпадая с ритмом моего сердца.

Мой дракон. Последняя надежда нашего рода.

Когда погаснет его жемчужина — угаснут и наши силы.

— Ты как, дружище? — я приложил ладонь к каменному носу с острыми прорезями ноздрей, — держишься?

Обиднее всего было чувствовать незримое присутствие зверя. Он был где-то рядом. Размытой тенью, эхом, призраком среди свинцовых туч. Я звал его, выпуская на волю свою силу, кричал, срывая голос, умолял, но он не откликался. И с каждым днем в груди все сильнее пылал разорванный контур, лишенный второй ипостаси.

Я не знал, сколько еще нам отмерила судьба. У моего деда жемчуг погас, когда тому исполнилось сорок, у отца в тридцать семь, у братьев и того раньше. С каждым поколением времени оставалось все меньше, и возможно мой дракон тоже вот-вот погаснет. И тогда все закончится. Род Рейнеров безвозвратно утратит возможность обращаться.

Наверное, именно поэтому, Седое Море так отчаянно ярилось в этом году, а тучи отказывались поить землю дождем. Природа чувствовала ярость последнего дракона. И его боль.

За спиной послышались шаркающие шаги Бена-младшего. Я не хотел никого видеть, но все-таки обернулся.

— Мммым, — взволнованно промычал он и поманил за собой.

— Чего тебе?

Мычание стало еще более нетерпеливым. Убедившись, что я следую за ним, немой поспешил к выходу из сада. Вывел меня на обрывистый берег с южной стороны и, активно размахивая руками, указал куда-то вниз.

— Что там? — без особого интереса я склонился над краем и внизу, на узкой галечной полосе увидел распластанную женскую фигуру в темном платье.

— Жди здесь, — распорядился я и начал спуск.

Перемахивая с уступа на уступ, я добрался до самого низа и легко спрыгнул на берег. Под ногами шелестела и похрустывала галька, соленый ветер зло бил в лицо, а приливное море с каждым вздохом подкрадывалось все ближе к беззащитной жертве.

Она не двигалась. Ее светлые волосы разметались по сторонам, платье сползло с одного плеча, оголяя бледную кожу. Я даже не уверен был, что она жива, но, когда перевернул с живота на спину, ее ресницы дрогнули.

— Слышишь меня? — обняв за плечи, я аккуратно приподнял ее, — Как твое имя?

Посиневшие от холода губы едва заметно шевельнулись. Мне пришлось склониться ниже, чтобы разобрать невнятный шепот.

— Не отдавай меня им, — после этого она снова закрыла глаза и обмякла в моих руках.

Глава 6.2

— Ой, хозяин, — увидев мою находку, Роззи охнула и отпрянула в сторону, пропуская меня внутрь, — давайте в комнату на втором этаже.

С неожиданной для пожилого человека прытью она устремилась к лестнице. Я за ней. С платья и волос капало на пол. Моя рубаха тоже насквозь промокла, пока я прижимал к себе бесчувственную ношу. Она была легкой, как пушинка. Тонкая бледная рука болталась безвольной плетью, на лице не было ни кровинки. Я едва улавливал ее дыхание, но зато чувствовал холод. Опасный, едкий, подобравшийся так близко, что еще немного и ему удаться утянуть девушку за собой.

— На кровать не надо, — Роззи указал на кушетку, — сначала нужно ее переодеть.

Как только я положил найденыша, экономка тут же принялась расшнуровывать спутанные завязки на груди.

— Кто ж их так замотал-то?

Девица была едва жива, тут уж не до хороших манер. Я отодвинул в сторону Роззи, ухватился за горловину и одним движением разорвал до пояса. Еще рывок и разрыв спустился до низа подола.

Под платьем обнаружилась простая рубаха, едва прикрывающая бедра. Ее мне разорвать не позволили, хотя я уже потянулся.

— Хозяин, — Роззи аккуратно, но настойчиво отстранила меня от девушки, — дальше я сама.

Я отступил в другой конец комнаты, но уходить не стал. И смотреть не мог. Поэтому отвернулся к окну и, уставившись на привычные тучи, напряженно прислушивался к тому, что происходило за спиной.

Шорох, причитания:

— Да, что же это такое? Бедная девочка, как только занесло к нам.

Мне тоже было интересно, как это бледное недоразумение попало на наш остров. Откуда она свалилась, раз ее вынесло к нашим берегам.

— Готово, — позвала Роззи, — можно переносить на кровать.

Когда я обернулся девушка была от шеи и до пяток укутана в светлое полотенце. Еще одно было скручено на волосах.

Пока я поднимал ее на руки, Роззи откинула край одеяла и поправила подушку.

— Кладите бедняжку.

Наша внезапная гостья была такой бледной, что сливалась с простынею, а губы ее отдавали легкой синевой.

— Надо принести грелку, — запричитала экономка и поспешила прочь из комнаты, а я остался.

Что-то не отпускало меня, против воли заставляло стоять у изголовья кровати, смотреть, как трепещут длинные темные ресницы, и жадно втягивать воздух.

Она пахла дождем. Летним ливнем, сразу после которого выходило ясное солнце. Грозой, смывающей с листьев старую пыль и дающей начало чему-то новому. Это был странный запах, от которого в груди возникало неуместное томление, а рот наполнялся слюной.

Не удержав странный порыв, я прикоснулся кончиками пальцев к щеке. Гладкая, как шелк. Но холодная.

Когда за дверью послышались торопливые шаги, я отдёрнул руку, словно боялся, что меня поймают за чем-то непристойным.

— Несу, моя хорошая, несу, — Роззи сунула под одеяло темную бутылку, наполненную горячей водой, — сейчас мигом отогреешься.

Она достала из кармана небольшой флакон с пахучим маслом гвоздики и принялась растирать бледные руки, а я напряженно наблюдал за ее движениями. Мне казалось, что все не так, что надо делать иначе. Аккуратнее, бережнее.

Собственная реакция вызывала недоумение, приправленное изрядной долей раздражения. Мне не нравилось то, что я ощущал. Будто что-то чужеродное, наглое и беспардонное проникало внутрь меня. Распирало грудную клетку, мешая нормально дышать.

Спустя десять минут, на бледных щеках начал проступать робкий румянец.

— Вот так девочка, молодец, — ласково приговаривала Роззи, снова кутая ее до самого подбородка. Развернувшись ко мне, она взглядом указала на выход, — идемте, хозяин. Раньше утра она не проснется.