Маргарита Абрамова – Любовь вслепую или Помощница для Дракона (страница 37)

Желание увидеть ее было очень сильным. Такая необъяснимая тяга. Так сильно я желал лишь одного в жизни — снова летать. И, заполучив эту возможность, будто обрел второе дыхание. Неужели и с «той самой женщиной» так? Вдруг это всего лишь последствия общего нервного напряжения и благодарности, гипертрофированные возвращенными к жизни чувствами?

Приземлившись там же, где мы попрощались, прихватил с собой крыло. Занес его в конюшню, где на меня удивленно посмотрел мужик, следящий за лошадьми.

— Моя… Мой, — исправился. Амелия не торопилась раскрывать себя окружающим, — мой спутник у себя? — спросил у той же самой девицы за стойкой.

— Не-ет, — протянула она, удивленно вглядываясь в мое лицо, не сразу признавая без повязки на глазах. Затем покачала она головой: — Ушел часа два назад и больше не возвращался.

— Хорошо. Спасибо.

— Вы будете оформлять комнату?

— Да. Соседнюю с той, где остановился мой помощник. И еще… я оставил свое крыло в конюшне, — протянул ей монеты.

— Крыло? — переспросила она, не понимая.

— Да. Огромное драконье крыло, — терпеливо пояснил, и впервые за этот день на моем лице мелькнуло что-то вроде усмешки. Абсурдность ситуации была очевидна. — Мне надо, чтобы оно было в целости и сохранности.

— Хорошо, — ответила запинаясь, и в ее глазах читалось сомнение: то ли я шучу, то ли я опасный безумец.

Ну а что поделать? Не в номер же его заносить, а постоянно маскировать и прятать от посторонних глаз тоже крайне неудобно. А так лежит себе под присмотром конюха, вроде как под охраной.

Девушка дала мне ключ, но в комнату я не пошел. Отправился на улицу.

Амелия, скорее всего, пошла в приют. Но что-то подозрительно долго ее нет. Путь от гостиницы до приюта занимает от силы двадцать минут. Не случилось ли чего? Напало волнение, быстро перерастающее в тревогу. Вот зачем оставил ее одну? Устремился к приюту.

По дороге к нему заметил на центральной площади оживление. Народ толпился плотным кольцом, перешептывался, кто-то вставал на цыпочки, чтобы разглядеть что-то в центре. Может, девушку как раз это и задержало? Но вроде среди людей ее не было, как ни вглядывался.

— Что там случилось? — резко спросил, подходя ближе к краю толпы, хватая за плечо первого попавшегося мужика в потрепанном тулупе.

— Да юнцу какому-то плохо стало. Шел-шел и грохнулся, — пожал тот плечами.

Юнцу?! Тревога усилилась!

— А ну, пропустите! — я пробрался сквозь толпу и вмиг замер, обжегшись увиденным.

Амелия лежала на боку на утоптанном снегу, свернувшись калачиком, будто пытаясь согреться. Лицо было белым, а губы синими. Шапка слетела, и русые волосы растрепались, смешавшись со снежной крошкой. Кто-то из толпы произнес фразу, от которой кровь застыла в жилах:

— Да холодный он… Дохлый, поди. Зря суетитесь.

— Холодный. Умер… — разносила толпа.

Эти слова ударили по мозгам, как молот. Не может быть! Не после всего…

— Отойдите! — прорычал так, что ближайшие зеваки попятились, натыкаясь друг на друга. Рухнул перед ней на колени.

Кожа была ледяной, восковой, пугающе безжизненной.

Как, черт возьми, она могла замерзнуть за два часа?! Она была в теплой одежде, мороз крепчал, но не до смертельной стужи. В голове не укладывалось!

Сколько раз я видел смерть на поле боя? Сотни. Тысячи. А в ту секунду, глядя на ее белое безжизненное лицо, весь этот опыт вылетел из головы, оставив лишь пустоту и панику, пробирающую все нутро. Вместо четких действий — ступор.

Я приложил руку к ее шее под грубым воротником рубахи, ища пульс. Ничего! Ни малейшего намека на биение крови.

Отчаяние, острое и слепое, сжало горло. Нет. Не может быть!

Я распахнул ее тулуп, грубо отстегнув роговые пуговицы, и приник ухом к груди, под тонкую, уже промерзшую шерстяную рубаху. Свой собственный гул в ушах мешал слушать. Я заставил себя замереть, затаить дыхание. Секунда. Две. Тишина. А потом… Потом сквозь ледяную тишину донесся слабый, еле уловимый звук.

Раз… Длинная мучительная пауза. Еще раз… Сердце билось, но с чудовищной задержкой.

Я зажал ей нос, сделал глубокий вдох и плотно прижался губами к ее холодным синеватым губам. Вдул воздух из своих легких в ее. Ее грудь слабо приподнялась. Я отстранился, давая воздуху выйти, наблюдая, как грудная клетка опадает. Никаких собственных вдохов. Снова и снова. Мои губы ощущали лишь леденящий холод ее кожи и полное, пугающее отсутствие реакции.

— Дыши, черт тебя побери! — прохрипел сквозь стиснутые зубы после четвертого вдувания, отчаянно надавливая основанием ладони на центр ее грудины, имитируя ритмичные толчки.

Когда я уже почти потерял надежду, под моими губами что-то дрогнуло. Ее губы, казалось, на градус согрелись от моего дыхания. И потом слабый, прерывистый, хриплый вздох. Ее собственный. Воздух с трудом прошел через сжатые дыхательные пути. Грудная клетка снова поднялась, уже самостоятельно, пусть и едва заметно.

Она не открыла глаза. Но слабый пар вырвался из ее рта и растворился в холодном воздухе. Она дышала. Неравномерно, с ужасными паузами, но дышала.

Облегчение, острое и всесокрушающее, ударило по мне, едва не лишив сил. Но времени раскисать не было. Каждая секунда дорога!

Я стремительно застегнул ее тулуп, натянул на голову сбившуюся шапку и, не раздумывая, подхватил Амелию на руки. Прижал к себе, пытаясь согреть хоть остатками собственного тепла.

— Где здесь ближайшая лечебница или хоть какой-то лекарь? — спросил у зевак хриплым от напряжения голосом.

Толпа зашепталась. Многие просто пялились, удивляясь, что парень живой.

— Так на Аптекарской… Доктор Генрих. Дом с зеленой вывеской, — вперед вышел паренек лет двенадцати, тыча пальцем в сторону одной из улочек.

Я кивнул ему, коротко и резко.

— Проводишь — получишь золотой.

Он глаза округлил и, не раздумывая, рванул вперед. Я понесся следом, прижимая Амелию крепче. Бежал, не чувствуя усталости, сжав зубы от ярости на себя, на эту ситуацию, на весь этот проклятый мир.

Улочки Рейторы петляли, но паренек вел уверенно, оборачиваясь, чтобы убедиться, что я не отстал. Наконец он свернул в переулок и указал на небольшой, но крепкий двухэтажный дом с темными ставнями и той самой обещанной зеленой вывеской, на которой сквозь слой снега угадывались символы чаши и змеи.

Не сбавляя шага, подбежал к тяжелой дубовой двери и, не найдя сил для церемоний, ударил по ней ногой.

— Открывайте! Нужна помощь! — рявкнул я, не прекращая стучать.

Через несколько мучительных секунд щелкнул замок, дверь приоткрылась, и в проеме показалось усталое, недовольное лицо пожилого мужчины в очках с седой жидкой бородкой.

— Что за безобразие? Лечебница закры…

— Она умирает, — перебил его, входя вперед плечом и заставляя отступить. — Холод. Остановка сердца была. Сейчас дышит, но едва. Похоже на что-то магическое, — высказал свои предположения. Слишком странным было состояние девушки.

Мой тон и, видимо, отчаянный вид заставили лекаря сменить гнев на сосредоточенность. Он быстро окинул взглядом Амелию в моих руках.

— Заносите.

Я прошел за ним в небольшую, пропахшую спиртом и травами комнату, уставленную шкафами со склянками. Аккуратно уложил Амелию на кушетку.

— Что случилось? — спросил доктор, уже нащупывая пульс на ее запястье, его брови поползли вверх от удивления или тревоги.

— Нашел на площади. Без сознания, ледяная. Пульс едва прощупывался, дыхания не было.

— Сердце бьется… но странно, — пробормотал лекарь, прикладывая к ее груди странный продолговатый деревянный инструмент. Слушал долго, лицо его становилось все мрачнее. — Медленно. Словно засыпает. И температура тела… неестественно низкая. Это не просто переохлаждение.

Все подтверждалось. Если бы я не вернулся, то она бы там так и замерзла, никому не нужная. Злость, что оставил ее одну, усиливалась.

— Действительно, похоже на магическое воздействие, — он посмотрел на меня поверх очков. — Причем северной направленности.

— Делайте что можете. Согрейте. Приведите в чувство. Деньги не вопрос.

Лекарь кивнул, уже роясь в шкафу.

— Помогите раздеть ее до белья и завернуть в шерстяные одеяла. Разотрите конечности, чтобы кровь пошла. Я приготовлю согревающий отвар и стимулятор для сердца. А также вот, — он протянул мне круглый артефакт, светящийся желтым, — амулет должен нейтрализовать или, по крайней мере, замедлить магическое воздействие. Приложите к груди.

Целительский артефакт ярче засветился, стоило мне приложить его к груди Амелии. Он сразу же активировался и принялся за работу. Я наблюдал, затаив дыхание, как артефакт мягко вибрирует, вытягивая из тела девушки словно настоящий холодный воздух, инеем оседающий на медной оправе.

Похоже, ледяной дух что-то провернул. Я же знал, что у всего есть цена. Но наивно понадеялся, что девственной крови окажется достаточно для справедливого обмена. Видимо, нет. Нас провели, использовали как пешек в игре сил, которым нет дела до смертных судеб. Высшие сущности обожают такие ироничные, жестокие шутки — спасти одного ценой другого. И я чувствовал себя виноватым, что за мое исцеление расплачивается Амелия, ни в чем не виноватая.

Надеялся, что лекарь ей поможет и все не так плохо, как выглядит.

Девушка наконец ровно задышала, а лицо обрело нормальный цвет. Не полноценный розовый, но уже как при обычной болезни, а не мертвецки белый.