Маргарита Абрамова – Изгнанная жена или Развод по-драконьи! (страница 43)

Острая, режущая боль пронзила меня — боль за нее, за всю ее прошлую жизнь, полную потерь и разочарований.

— Иди сюда, — сказал тихо, снова заключая ее в объятия, прижимая к своей груди и гладя по волосам, пока ее тихие рыдания постепенно стихали, — Теперь ты здесь. В другом мире. В другом теле. С другой кровью. Твое старое проклятие осталось там. Здесь все будет иначе. Доверься мне. Доверься нам.

Я чувствовал, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях, как ее дыхание выравнивается. И глубоко внутри, в самом центре моего существа, я знал. Я чувствовал крошечную, но упрямую искру новой жизни, связанную со мной неразрывной нитью. Это был не обман. Это было самое настоящее чудо. И я поклялся себе, что сделаю все, чтобы его защитить.

Теперь, когда я несу ответственность за троих, нужно было возвращаться. Для начала было бы неплохо раздобыть одежду. У Оли имелось какое-никакое платье. А вот я остался совершенно нагой. Конечно, это самая маленькая из наших проблем, но все же…

ОЛИВИЯ

Обычно девушка сама сообщает будущему папочке радостную новость, а не наоборот… Но мне грех жаловаться. Я безумно, до головокружения, до слез рада. Просто поверить не могу, что это правда. Не чудовищный сон, не галлюцинация, не жестокая шутка судьбы.

Я беременна! — эту фразу хочется выкрикивать на все лесное эхо, танцевать от счастья прямо голышом на этом песчаном берегу, под удивленными взглядами звезд и спящих деревьев. Казалось, крошечная жизнь внутри меня излучает собственный свет, затмевая все страхи и тревоги.

Неужели это правда? — все же не укладывается в голове. Ведь годами, целую вечность в моем мире диагноз «бесплодие» был клеймом, приговором. Я носила его как шрам, о котором не говорят, но который всегда чувствуешь.

Мы с Питером — истинные. Наши бурные, страстные, всепоглощающие ночи не остались без последствий. Вспоминаю тот странный день в храме, когда служитель пытался определить с помощью артефакта, не беременна ли я. Тогда мы не получили четкого ответа. Я не придала этому значения, списала на сбой или свою иномирность. А получается, следовало бы задуматься… Жизнь уже теплилась во мне, просто магия этого мира еще не могла ее распознать, как не могла распознать нашу связь.

Я уже… нет, не смирилась, я сгорбилась под тяжестью того приговора. Приняла его как данность и решила посвятить себя чужим детям, чтобы компенсировать эту зияющую пустоту, эту нереализованную потребность быть нужной, дарить любовь. Отсюда работа в детском саду, а здесь рьяное желание открыть приют. Нет, это не значит, что я сверну эту затею, я и дальше продолжу начинания, даже получив свое желанное «вознаграждение».

Но теперь стало в разы страшнее за свое будущее. За наше будущее.

Но теперь, когда мечта стала такой близкой, стало в разы страшнее. Страшнее за наше хрупкое, зыбкое будущее. Питер так уверенно, так твердо говорил о браке, о настоящей семье. А у меня все сжималось внутри в комок леденящего ужаса. Я боялась не справиться. Боялась, что все разрушу. Боялась, что это счастье окажется миражом и исчезнет, как дым.

Эту ночь он прижимал меня к себе крепко-крепко, не выпуская из объятий, словно я могла убежать. А прошлую мы переплелись так тесно, что стали единым целом. Мы дышали друг другом, полностью поглощены и растворены до такого состояния, когда исчезают границы, и ты уже не понимаешь, где заканчиваешься ты и начинается он. Такого единения не только тел, но и душ у меня не было никогда.

— Ты не будешь снова… оборачиваться? — спросила я утром, осторожно касаясь его плеча.

— Нет, — ответил он коротко, и в его глазах мелькнула тень беспокойства, — Я плохо контролирую это. Не понимаю, как это работает. Опасно снова обращаться, пока не научусь управлять.

Да, он с огромным трудом вернул себе человеческий облик, и было ясно — пока он не освоится с этой новой частью себя, любая трансформация может стать роковой. А для обучения не было ни времени, ни знаний.

Хотя время у нас, технически, было. Мы могли бы затаиться в лесу, отсиживаться, пока в стране бушевал шторм, вызванный раскрытием заговора Вильды. Но мы оба понимали — это было невозможно. Нельзя было просто ждать, пока другие решают нашу судьбу.

Неизвестно, как король отреагировал на длительное отсутствие своего главного ловца. Наверняка он уже считал Питера мертвым. Эта мысль заставляла меня сжиматься от тревоги. Надеялась, что Питеру действительно удастся найти нужные слова, прийти к какому-то компромиссу. Но не переживать было выше моих сил.

Мы шли вперед: голый, но невозмутимый мужчина с осанкой короля и женщина в порванном, грязном платье, больше похожая на беженку. Нам никто не встречался — мы забрались действительно далеко от цивилизации. К концу дня мои ноги горели, спина ныла, и я мечтала только о привале. Питер же, казалось, не чувствовал ни малейшей усталости, его энергия била ключом.

— Путешествовать, сидя на спине у дракона, куда увлекательнее и быстрее, — усмехнулась, валясь у костра и растирая затекшие мышцы.

— Прости, — искренне сказал он, садясь рядом и принимаясь массировать мои ступни своими большими, теплыми руками. Я и не сердилась по-настоящему. Как можно сердиться на человека-дракона, который только что перевернул твою жизнь с ног на голову?

Я заснула почти мгновенно, едва голова коснулась его колена. И мне приснился сон. Яркий, четкий, пугающе реальный.

Я стояла в пустоте. И передо мной была она. Оливия. Настоящая Оливия Вайнер. Она смотрела на меня не просто недовольно — ее взгляд был полон такой ненависти и обиды, что мне стало физически больно. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь сделать лишний вздох, ждала, пока она начнет первой, скажет, что ей нужно.

— Я хочу свое тело назад, — заявила она категорично, без предисловий и лишних слов. Ее голос звучал холодно и резко.

— Нет, — мой собственный язык казался ватным и непослушным, но я заставила себя выдохнуть это слово. Мой самый страшный кошмар становился явью. Она вернулась, чтобы потребовать свое по праву.

Но не сейчас… Не знаю, как бы я поступила, не узнай я о беременности, но сейчас я не могла просто так отказаться от всего. Это было эгоистично, несправедливо, ужасно по отношению к ней, но Я НЕ МОГУ…

— Дрянь! — ее милое лицо исказила гримаса злобы, — Я тебя еще спрашивать буду?! Пошла вон!

Она кинулась на меня, ее пальцы впились в мои плечи, пытаясь вытолкнуть, вышибить меня из собственного тела. Я ощутила жгучую боль и дикий страх.

Но… ничего не произошло. Я осталась на месте, словно вросла в эту плоть корнями.

Оливия отпрянула, ее глаза расширились от изумления и ярости.

— Как ты держишься? Что-то мешает мне… что-то не пускает!

И я поняла. Поняла мгновенно и безоговорочно. Это был он. Наш малыш. Крошечная, но уже невероятно сильная жизнь внутри меня создала свою собственную защиту, свою связь с этим телом, став неразрывной частью его. Он был моим якорем.

— Прости меня… — мои глаза наполнились слезами, чувство вины душило меня сильнее ее рук, — Оливия, прости…

— Я не хочу умирать… — ее голос вдруг сломался, в нем послышались слезы и детская беспомощность, — Я хочу назад… Я хочу к нему…

Над девушкой вдруг появилось белое свечение, очень похожее на портал, которыми мы перемещались, но не темный, а белый с золотистым сиянием. Ее стало закручивать туда. Ее фигура стала прозрачной и начала растворяться.

Она посмотрела на меня в последний раз. И в ее взгляде уже не было ненависти. Лишь бесконечная печаль и… облегчение?

Я же резко проснулась. Вся в слезах, трясущаяся от страха и одновременно от облегчения и щемящей, пронзительной жалости.

— Она ушла… — проговорила дрожащими губами.

— Кто? Что случилось, Оля? — Питер сразу же был настороже, его руки крепко сжали мои плечи, пытаясь вернуть меня в реальность и успокоить.

— Оливия, — с трудом перевела дух и пересказала ему сон, все видения, все слова. Он слушал, не перебивая, его лицо было серьезным и непроницаемым. Я не смотрела на него, уткнувшись взглядом в тлеющие угли костра, боясь увидеть в его глазах разочарование, осуждение. Он действительно после этого хочет, чтобы я была его истинной и становилась матерью его ребенка?

— Я словно убийца, — прошептала, когда слова закончились, и осталась только давящая тяжесть на сердце, — Заняла ее место, ее жизнь, ее тело…

— Ты не виновата, — его голос прозвучал твердо и спокойно. Он приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть на него, — Ни в чем. Вильда призвала тебя. Ведьма заключила ее душу в тот сосуд. Слава небесам, что она теперь свободна. Это лучше, чем вечное заточение в стеклянной тюрьме.

Трудно было не согласиться, но мне искренне жаль девушку, отдавшую свою жизнь из-за глупости.

— Она любит тебя, — выдохнула, чувствуя, как по щекам снова текут слезы.

Питер покачал головой, его большие пальцы нежно стерли слезы с моих щек.

— Это не любовь. Теперь я это понимаю, — он погладил меня по голове, заглянул в глаза. В его взгляде не было презрения, только нежность и принятие. Он прикоснулся к моим влажным от стекающих слез губам своими, невесомо поцеловал.

Я ответила ему, вкладывая в поцелуй всю свою благодарность, всю свою надежду и всю свою, теперь уже безраздельную, любовь. Мне нужно было чувствовать себя живой. Настоящей. Не самозванкой, не воровкой, а просто женщиной, любимой и любящей.