Маргарет Роджерсон – Магия ворона (страница 21)

Одежда еще не высохла, но я все равно поспешила снять ее с веток и натянуть на себя, мужественно перенося холод влажного белья и чулок, липнущих к коже, и жесткие прикосновения грубой ткани платья. Я как раз заканчивала зашнуровывать ботинки, когда за моей спиной послышались шаги Грача: так он нарочно предупреждал меня о своем приближении.

– Пойдем, – только и сказал он и, отвернувшись, подал мне руку.

Весь день мы почти не разговаривали. Если Грач и заметил, как я подглядывала, то не подавал виду и молчал. Я все еще привыкала к этому его свойству. Тот улыбчивый беззаботный принц, с которым я познакомилась в своей мастерской, тоже был реален, но это была лишь часть его личности – единственная часть, которую, как я подозревала, он предпочитал выставлять напоказ.

Пару раз я пыталась завязать разговор, но он отвечал односложно, и в итоге пришлось оставить эту затею. Даже скорость, с которой он шел, была призвана ограничить наше взаимодействие: достаточная, чтобы я могла за ним следовать, но слишком быстрая, чтобы догнать и идти в ногу. К закату я уже запомнила каждую дырку на его плаще, волочившемся по земле.

Вчера я еще, наверное, заставила бы его обратить на меня внимание, нравилось ему это или нет. Но сейчас у меня не хватало духу. Грач уже не был моим похитителем – он собирался вернуть меня домой. И я догадывалась, что делал он это ценой больших личных сложностей, масштаб которых был просто недоступен моему смертному пониманию.

Укрытие, которое принц соорудил для нас той ночью, было не похоже ни на рябиновый собор, ни на колючую крепость. Тонкие желтые ясени и плакучие ивы поднялись из капель его крови, клонясь ветвями к земле. Дыхание ветра шелестело в листве. Эти деревья не были безупречно изящными: стволы их росли криво, пестрели вмятинами и дуплами, и целые россыпи поганок прятались у корней. Но они не были больны, как деревья летних земель. Они просто были несовершенны, и мне казалось, что они боязливо просят моего внимания, одинокие и робкие от постоянного страха быть отвергнутыми.

Не раздумывая, я подошла к одному из них и, дотронувшись до коры, заглянула в дупло. Там было слишком темно, чтобы что-то увидеть. Отвернувшись, я заметила взгляд Грача: он застыл на месте, так и не сняв до конца свой плащ. С тех пор как мы ушли от ручья, принц впервые добровольно обернулся ко мне.

– Такие вещи я больше всего люблю рисовать, – объяснила я. – Детали, текстуры… – Чувствовалось, что суть моих слов от него ускользает. – С идеальными предметами не так интересно работать.

Он медленно снял плащ до конца.

– Тогда, полагаю, тебе вряд ли доставляет удовольствие писать портреты фейри, – отрешенно заметил принц.

– Грач, – улыбнулась я, возможно, немного более нежно, чем планировала, – нельзя вот так между делом называть себя идеальным, знаешь ли.

Он заметно напрягся. Судя по всему, я каким-то образом задела его.

С отчужденным выражением лица принц подал мне свой плащ. Он снял с него брошь.

– Мне не будет холодно. Я знаю, он в безобразном состоянии, но поможет тебе согреться.

Вот так мне и стала понятна причина его холодности. Я сжала его плащ в руках. Сочувствие остро и больно кольнуло мое сердце. Сама того не желая, я подошла достаточно близко, что могла увидеть его лицо, только запрокинув голову. Он попытался отвернуться, но я дотронулась до его плеча, и он чудесным образом замер. Принц был выше меня на полторы головы, и лес готов был подчиняться любому его приказу, но всего одним прикосновением я будто заковала его в кандалы.

– Мне не страшно видеть тебя без твоих чар, – сказала я. – В этом нет ничего отвратительного. Ты не безобразен.

Он наклонился к моему лицу близко-близко, и по спине у меня пробежали мурашки, а на руках поднялись дыбом волоски. Его нечеловеческие аметистовые глаза бегали из стороны в сторону, читая мои черты, как письмо; потом он издал тихий звук, полный горечи, и отпрянул.

– Но ты все еще боишься меня.

Я пихнула его в плечо – недостаточно сильно, чтобы оттолкнуть; но он все равно сделал шаг назад. Щеки у меня вспыхнули.

– Только потому, что ты специально меня пугаешь! – Грач застал меня врасплох, и мне вдруг очень захотелось защититься и ответить ему тем же. – Я, знаешь ли, наблюдала за тобой у ручья. И… и я долго смотрела. – Боже, что я такое несла? – Если бы мне было страшно или противно, я не наблюдала бы.

Я вздернула подбородок, что наверняка выглядело не так уж эффектно, учитывая мой небольшой рост.

Он вытаращился на меня.

– Наше истинное обличье вызывает у смертных отвращение, – выдал он наконец, как будто я только что заявила, что с небес по ночам светит кусок сыра.

– Ну, мы не то чтобы часто видим ваше истинное обличье. «Отвращение» – слишком сильно сказано. Сколько смертных вообще видели тебя без твоих чар?

Он лишь медленно покачал головой. Это, видимо, значило, что я была единственной. А как же девушка, которая подарила ему брошь? Ох, Грач!

– Что ж… – Я понимала, что мне больше нечего сказать. – Как-то так, – неловко подвела я итог. – Спасибо за плащ.

Он склонил голову в ответ и побрел в сторону, чем-то напомнив мне обиженного кота, который после драки зализывает раны за креслом. Щеки мои так горели румянцем, что я бы не удивилась, если бы моя красная физиономия смогла осветить поляну.

Я нашла небольшой участок земли, покрытый мягким мхом, очистила его от веточек и листьев и свернулась калачиком, пытаясь уснуть.

Той ночью мне снился сон.

Сначала меня не оставляло ощущение, что кто-то пытается пробраться в наше укрытие. Ветки над моей головой скрипели то в одном, то в другом месте, прогибаясь под весом существа, пробирающегося по пологу. Сквозь ресницы я могла видеть, как Грач спал в нескольких шагах от меня. Его тело как будто обмякло; одна рука была прижата к земле. Я вспомнила тот транс, в который он вошел, едва мы попали в осенние земли, и поняла, что если и сейчас он пытался исцелиться, то проснуться ему будет непросто.

Усталость смежила мне веки, накатывая теплыми темными волнами на берег моего сознания, затягивая течением на глубину. Когда я снова очнулась, на иве над головой Грача сидела какая-то фигура. Существо было высоким, худощавым; его колени, как у сверчка, доставали до ушей. Бесцветные волосы развевались по ветру. Оно смотрело на Грача и говорило с ним, пока он спал.

Нет, она говорила с ним. Это была Тсуга.

– Остался только ты, Грач, – сказала она. Тон был приятный, но в голосе слышалось что-то странное, шипящее, как капли дождя по стеклу во время грозы. – Лишь осенний двор уцелел, и посмотри на себя! Машешь мечом да собираешь смертных питомцев, которые смогут этим восхищаться.

Я ничего не услышала, но она вдруг умолкла, напряглась и оглянулась через плечо. Какое-то время она вглядывалась в темноту; потом снова обернулась к Грачу.

– Мне запрещено говорить об этом, но ты не слышишь меня, не так ли? Тогда я скажу: надо мной больше не властен зов зимнего рога. – Ее нефритовые глаза оставались бесчувственными, как отполированные самоцветы. – На вершинах гор тает снег, и у Диких Охотников новый хозяин. Как бы я ни старалась, все равно ничего не смогу изменить. – Она вновь оглянулась. – Поэтому вот что я бы хотела спросить у тебя: что нам делать, если следовать Благому Закону больше не представляется справедливым? Такой страшный вопрос, не так ли?

Теперь она говорила шепотом. Глаза ее засветились восторгом и как будто стали больше, поглощая все черты ее лица.

– Грач, – сказала она еще тише, – ты никогда не думал, каково это – не быть нами? Быть чем-то другим?

Я готова была поклясться, что не издала ни звука, но Тсуга вдруг посмотрела прямо на меня. Ее светящиеся кошачьи глаза блеснули, а губы растянула дикая улыбка.

Я погружалась глубже, глубже, тонула в темноте. Это был всего лишь сон. Я спала.

Этой ночью Грач сдвинулся с места во сне. Когда я разлепила глаза, моргая из-за яркого утреннего света, то увидела, что он лежит лицом ко мне, на расстоянии вытянутой руки, но все еще спит. Его чары вернулись. Хоть я уже и привыкла видеть его без них, этот облик был мне привычнее, и я была рада, что он восстановил свои силы. Мой взгляд блуждал по его лицу, рассматривая брови, немного изогнутые даже во сне, длинные ресницы, аристократические скулы и выразительный рот. Здоровье – или, по крайней мере, его видимость – окрасило его кожу золотым загаром, и волосы растрепались по земле. Я заметила небольшую впадинку на его щеке, там, где, когда он улыбался, появлялась ямочка.

Грач вдруг резко втянул воздух, то ли зевнув, то ли вздохнув, и брови его на мгновение нахмурились, прежде чем он открыл глаза. На его лице, сперва сонном, постепенно проявилось понимание и принятие того, где и с кем он находится. Он встретился со мной взглядом. Какое-то время мы просто лежали рядом в тишине, глядя друг на друга, слушая, как ветер шелестит в кронах деревьев, как падают листья на землю.

– Можно прикоснуться к тебе? – спросил он.

В этот момент в мире не осталось ничего, кроме этой поляны и нас двоих, как будто мы дрейфовали по морю, зеркально спокойному, и земля была далеко-далеко. Скоро нам предстояло распрощаться. Я могла позволить себе соблазн хоть раз – в этом не было никакого вреда. И кивнула.