Маргарет Олифант – Открытая дверь и другие истории о зримом и незримом (страница 7)

Доктор пожал плечами, но терпеливо выслушал меня. Он не поверил ни единому слову из этой истории, — это было ясно, — но он выслушал ее от начала до конца.

— Мой дорогой друг, — сказал он, — мальчик рассказал мне то же самое. Это настоящая эпидемия. Когда один человек становится жертвой такого рода вещей, это относительно безопасно; но вас здесь уже двое или трое.

— Тогда как же вы это объясняете? — спросил я.

— Объясняете! К сожалению, нет никакого объяснения той болезни, которая воздействовала на ваш мозг. Если это обман, если в основе его лежит эхо или ветер, то мы имеем дело с каким-то слуховым нарушением или чем-то в этом роде…

— Пойдемте со мной сегодня вечером, и вы все увидите сами, — сказал я.

Услышав это, он громко рассмеялся, а затем сказал:

— Это не такая уж плохая идея, но если бы стало известно, что Джон Симсон охотится за привидениями, моя репутация погибла бы безвозвратно.

— Вот оно как, — улыбнулся я. — Вы обвиняете нас, неученых, в каких-то слуховых расстройствах, но не осмеливаетесь сами исследовать, что же это такое на самом деле, из страха быть осмеянными. И это вы называете наукой!

— Это не наука, а здравый смысл, — ответил доктор. — Эта штуковина ни что иное, как просто наваждение. В данном случае, взяться за исследование — означает потворствовать нездоровой тенденции. Что хорошего может из этого выйти? Даже если я получу доказательства, я не собираюсь в них верить.

— Я должен был сказать вам это еще вчера, — я не собираюсь вас убеждать, и не хочу, чтобы вы обязательно поверили, — сказал я. — Если вы докажете, что это заблуждение, я буду вам весьма обязан. Пойдемте, — кто-нибудь должен пойти со мной.

— Вам следует успокоиться, — ответил доктор. — Вы вывели из строя этого вашего беднягу и сделали его, — в некотором смысле, — сумасшедшим на всю жизнь, а теперь хотите вывести из строя и меня. Но в кои-то веки я нарушу свои принципы. Чтобы сохранить лицо, если вы предоставите мне, где переночевать, я приду к вам после моего последнего обхода.

Было условлено, что я встречусь с ним у ворот, чтобы никто ничего не узнал, и что мы посетим место вчерашнего происшествия, прежде чем придем в дом. Едва ли можно было надеяться, что причина внезапной болезни Бэгли каким-то образом не станет известна слугам, и было бы лучше, если бы наше предприятие прошло незамеченным. Этот день показался мне очень длинным. Я должен был провести часть времени с Роландом, что стало для меня ужасным испытанием, ибо — что я мог сказать мальчику? Его состояние понемногу улучшалось, но все еще вызывало серьезные опасения, и волнение, с которым он повернулся ко мне, когда его мать вышла из комнаты, наполнила меня тревогой.

— Папа? — тихо сказал он.

— Да, мой мальчик, я уделяю этому самое пристальное внимание; я делаю все, что в моих силах. Я еще не пришел ни к какому определенному заключению — пока. Но я не пренебрегаю ничем из того, что ты сказал мне, — ответил я.

Чего я не мог сделать, так это предложить его уму хотя бы малейшую тень возможной разгадки. Это было нелегко, потому что он хотел получить от меня хоть сколько-нибудь обнадеживающую информацию. Он задумчиво посмотрел на меня своими большими голубыми глазами, ярко сиявшими на его бледном изможденном лице.

— Ты должен мне доверять, — сказал я.

— Да, папа. Папа все понимает, — сказал он себе, как бы успокаивая какое-то внутреннее сомнение. Я ушел от него, как только смог. Он был для меня самой драгоценной вещью на земле, я, прежде всего, заботился о его здоровье; и все же, почему-то, взволнованный другим предметом, я предпочел не сосредотачиваться целиком на Роланде, пусть даже он и был самой важной частью всего происходящего, ради которой я действовал.

В тот же вечер, в одиннадцать часов, я встретил Симсона у ворот. Он приехал поездом, и я сам осторожно впустил его. Я был так поглощен предстоящим экспериментом, что прошел мимо руин, направляясь к нему навстречу, почти не думая о том, что в них происходит, если вы сможете это понять. У меня был с собой фонарь, а он показал мне приготовленную свечу.

— Нет ничего лучше света, — произнес он своим насмешливым тоном. Ночь была очень тихая, почти беззвучная, но не такая уж и темная. Мы без труда достигли развалин. Когда мы приблизились к нужному месту, то услышали тихий стон, изредка прерываемый горьким плачем.

— Должно быть, это и есть ваш голос, — сказал доктор. — Признаться, я ожидал чего-нибудь подобного. Это бедное животное попало в одну из ваших ловушек; вы найдете его где-нибудь в кустах.

Я ничего не сказал. Я не ощущал особого страха, но испытывал торжествующее удовлетворение от того, что должно было последовать. Я подвел его к тому месту, где мы с Бэгли стояли прошлой ночью. Все было тихо, как только может быть тиха зимняя ночь, — так тихо, что мы слышали вдали топот лошадей в конюшне и стук закрываемого окна в доме. Симсон зажег свою свечу и принялся осматриваться, заглядывая во все темные углы. Мы были похожи на двух заговорщиков, подстерегающих какого-нибудь несчастного путника, но ни один звук не нарушал тишины. Стоны прекратились еще до того, как мы поднялись наверх; одна или две звезды сияли над нами в небе, глядя вниз, словно удивленные нашим странным поведением. Доктор Симсон только и делал, что тихонько посмеивался себе под нос.

— Я так и думал, — сказал он. — Точно так же обстоит дело со столами и прочими приспособлениями для общения с призраками; присутствие скептика нарушает контакт. Когда я присутствую, ничего не происходит. Как долго, по-вашему, нам придется здесь оставаться? О, я не жалуюсь; мне просто хотелось бы знать, когда вы будете удовлетворены. Что касается меня, то я увидел все, что хотел.

Не стану отрицать, что я был совершенно разочарован таким результатом. Я выставил себя впечатлительным глупцом. Это давало доктору безмерную власть надо мной. Его материализм, его скептицизм возросли сверх всякой меры.

— Похоже, вы правы, — сказал я, — и сегодня не случится никакого…

— Визита, — сказал он, смеясь, — так говорят все медиумы. Никаких явлений, если присутствует неверующий.

В наступившей тишине его смех показался мне неуместным, было уже около полуночи. Но этот смех словно бы послужил сигналом; прежде чем он затих, стоны, которые мы слышали раньше, возобновились. Они начались издалека и приближались к нам, все ближе и ближе, как будто кто-то шел и стонал. Теперь уже нельзя было предположить, что это заяц, попавший в капкан. Приближение было медленным, как если бы приближавшийся был очень слаб, с небольшими остановками и паузами. Мы услышали, как он движется по траве прямо к дверному проему. Первый же звук заставил Симсона слегка вздрогнуть.

— Ребенка нельзя оставлять вне дома так поздно, — поспешно сказал он.

Но он, как и я, понимал, что это не детский голос. Когда тот приблизился, доктор, подойдя к дверному проему со своей свечой, остановился, глядя в сторону, откуда доносился звук. Незащищенное пламя свечи развевалось в ночном воздухе, хотя ветра почти не было.

Я осветил фонарем то же самое пространство. Это был круг ослепительного света посреди темноты. При первом же звуке меня охватил легкий ледяной трепет, но когда стон приблизился, признаюсь, единственным моим чувством было удовлетворение. Насмешник был посрамлен. Свет упал на его лицо, и на нем появилось озадаченное выражение. Если он и боялся, то с большим успехом скрывал это; но, по крайней мере, он был явно озадачен. А потом все, что случилось прошлой ночью, повторилось снова. Повторилось странным образом. Каждый крик, каждый всхлип казались такими же, как и прежде. Я слушал их почти без всяких эмоций, думая о том, как это действует на Симсона. Сказать по правде, он держался неплохо. То, что издавало эти звуки, находилось, если верить нашим ушам, прямо перед дверным проемом, в свете, который отражался и сиял в блестящих листьях больших остролистов, росших в некотором отдалении. Ни один кролик не мог бы остаться незамеченным, но там ничего не было. Через некоторое время, Симсон, — как мне показалось, с некоторой осторожностью и неохотой, — вышел со своей свечой в это пространство. Его фигура четко вырисовывалась на фоне остролистов. Как раз в этот момент голос, по своему обыкновению, замер и, казалось, исчез под дверью. Симсон резко отшатнулся, как будто кто-то коснулся его, затем повернулся и низко опустил свою свечу, словно изучая что-то.

— Вы кого-нибудь видите? — шепотом воскликнул я, ощущая, как холодок пробежал по моему телу.

— Это всего лишь… проклятый можжевеловый куст, — ответил он. Я прекрасно понимал, что это чепуха, потому что куст можжевельника был совсем рядом. Он ходил после этого, круг за кругом, всюду тыча своей свечой, а потом вернулся ко мне с внутренней стороны стены. Он больше не смеялся, его лицо было бледным и напряженным.

— И как долго это будет продолжаться? — шепнул он мне, как человек, который не хочет прерывать того, кто говорит. Я был слишком взволнован, чтобы заметить, были ли перемены голоса такими же, как и прошлой ночью. Он внезапно растворился в воздухе, с тихим повторным всхлипом, затихающим вдали. Если бы там что-то было видно, я бы сказал, что человек в этот момент должен был сидеть на корточках на земле рядом с дверью.