Маргарет Олифант – Открытая дверь и другие истории о зримом и незримом (страница 6)

— Сова, — пробормотал я себе под нос.

— Д-да, полковник, — сказал Бэгли, стуча зубами. Мы стояли около пяти минут, пока звук, прервавший неподвижную задумчивость воздуха, не расширился кругами и не умер в темноте. Этот звук, отнюдь не веселый, придал мне бодрости. Он был естественным и снял напряжение. Я двинулся дальше, мое нервное возбуждение постепенно стихало.

И вдруг, неожиданно, совсем близко от нас, у наших ног, раздался крик. Вздрогнув от удивления и ужаса, я отскочил назад и наткнулся на ту же грубую каменную кладку и кусты ежевики, на которые натыкался прежде. Этот новый звук донесся от земли, — низкий, стонущий, плачущий голос, полный страдания и боли. Контраст между этим криком и уханьем совы был неописуем: последний обладал целебной естественностью, которая никому не причиняла боли; первый — звук, от которого кровь стыла в венах, был полон человеческой боли. С большим трудом, — ибо, несмотря на все мои усилия собраться с духом, руки у меня дрожали, — мне удалось отодвинуть шторку фонаря. Свет вырвался наружу, словно нечто живое, и через мгновение все стало различимо. Мы находились в месте, которое можно было бы назвать внутренним помещением разрушенного здания, если бы от него осталось что-нибудь, кроме стены, которую я описал. Она была совсем близко от нас, дверной проем в ней выходила прямо в темноту снаружи. Свет падал на кусок стены, плющ блестел на ней облаками темно-зеленого цвета, ветви ежевики колыхались, а внизу виднелся дверной проем — ведущий в никуда. Именно оттуда исходил голос, который затих в тот самый миг, когда вспыхнувший свет озарил эту странную сцену. На мгновение воцарилась тишина, а затем звук раздался снова. Он был так близок, так пронзителен, так жалок, что, когда я нервно вздрогнул, фонарь выпал из моей руки. Пока я нащупывал его в темноте, мою руку схватил Бэгли, который, кажется, упал на колени; но я был слишком взволнован, чтобы подумать об этом. Он вцепился в меня в смятении ужаса, забыв обычные приличия.

— Ради Бога, в чем дело, сэр? — ахнул он.

Если я тоже поддамся страху, то, очевидно, это будет концом наших поисков.

— Я знаю не больше твоего, — ответил я. — Именно это нам и предстоит выяснить. Вставай же, вставай! — Я поднял его на ноги. — Ты обойдешь стену и осмотришься с другой стороны или останешься здесь с фонарем?

Бэгли ахнул, глядя на меня с выражением ужаса на лице.

— Разве мы не можем остаться вместе, полковник? — сказал он, и колени у него задрожали. Я толкнул его к углу стены и вложил ему в руки фонарь.

— Стой и не шевелись, пока я не вернусь; встряхнись же, и пусть ничто не проскочит мимо тебя, — сказал я. Голос раздавался в двух-трех футах от нас, в этом не могло быть никаких сомнений.

Я двинулся вдоль наружной стороны стены, держась поближе к ней. В руке Бэгли дрожал огонек, но, как он ни трепетал, он все же пробивался сквозь дверной проем — продолговатая полоска света высвечивала осыпающиеся углы и свисающие массы листвы. Может быть, то, что мы искали, представляло собой вон ту темную кучу рядом с ней? Я бросился вперед через освещенный дверной проем и уперся в нее руками; но это был всего лишь куст можжевельника, растущий у самой стены. Между тем, вид моей фигуры, пересекающей дверной проем, довел Бэгли до предела: он бросился на меня и схватил за плечо. «Я поймал его, полковник! Я поймал его!» — воскликнул он с ликованием в голосе. Он решил, что неведомое существо оказалось человеком, и сразу же почувствовал облегчение от этого. Но голос тотчас же снова раздался между нами, у наших ног, — ближе, чем могло располагаться какое-либо существо. Он отскочил от меня и привалился к стене, его челюсть отвисла, словно он умирал. Наверное, в тот же миг он понял, что поймал меня. Я, со своей стороны, владел собой едва ли лучше него. Я выхватил фонарь у него из рук и стал размахивать им вокруг себя. Ничего; куст можжевельника, который, как мне казалось, вырос тут только что, густая поросль блестящего плюща, колышущиеся ветви ежевики. Но звук раздавался совсем близко от моих ушей, плачущий, умоляющий. То ли я услышал те же слова, что и Роланд, то ли в моем возбужденном состоянии его воображение передалось мне. Голос продолжал звучать, становясь все отчетливей, раздаваясь то в одном месте, то в другом, как будто его обладатель медленно двигался взад и вперед. «Мама! Мама!» — а потом раздался плач. По мере того как мой разум успокаивался, привыкая (ибо человек привыкает ко всему), мне казалось, что какое-то беспокойное, несчастное существо расхаживает взад и вперед перед закрытой дверью. Иногда, — но это, скорее всего, было результатом возбуждения, — мне казалось, что я слышу звук, похожий на стук, а затем снова: «О, мама! Мама!» Все это происходило близко к тому месту, где я стоял с фонарем, — то передо мной, то позади меня: существо беспокойное, несчастное, стонущее, плачущее, перед дверью, которую никто больше не мог ни закрыть, ни открыть.

— Ты слышишь это, Бэгли? Ты слышишь, что он говорит? — воскликнул я, входя в дверной проем. Он лежал у стены с остекленевшими глазами, полумертвый от ужаса. Он сделал движение губами, как бы отвечая мне, но не издал ни звука; затем поднял руку странным повелительным движением, как бы приказывая мне замолчать и слушать.

Как долго это происходило, я сказать не могу. Это начало вызывать во мне интерес, возбуждение, которое я не мог описать словами. Казалось, это зримо воспроизводило в мозгу сцену, понятную любому, — нечто несчастное, беспокойно блуждающее взад и вперед; иногда голос затихал, словно удаляясь, иногда приближался, становясь резким и ясным. «О, мама, впусти меня! О, мама, мама, впусти меня! О, впусти меня!» — Я отчетливо слышал каждое слово. Неудивительно, что мой мальчик обезумел от жалости. Я попыталась сосредоточиться на Роланде, на его уверенности, что я могу что-то сделать, но голова у меня шла кругом от возбуждения, даже когда я частично справился с ужасом. Наконец слова прекратились, и послышались рыдания и стоны. Я воскликнул: «Во имя Господа, кто ты?» — в душе я чувствовал, что произносить имя Божие, — это нечестиво, так как я не верил ни в привидения, ни во что сверхъестественное; но я все равно сделал это и ждал, и сердце мое трепетало от страха, что мне ответят. Не знаю, почему, но у меня было такое чувство, что если бы последовал ответ, то это было бы нечто большее, чем я способен был вынести. Но ответа не последовало; стоны продолжались, а потом, в страшной реальности, голос снова возвысился, и снова послышались разрывавшие душу слова: «О, мама, впусти меня! О, мама, впусти меня!»

Страшной реальности! Что я хочу этим сказать? Наверное, по мере того, как все это происходило, я все меньше тревожился. Я начал понемногу приходить в себя, — мне казалось, что я объясняю себе все это тем, что это уже было, что это всего лишь воспоминание. Почему в этом объяснении должно было заключаться что-то удовлетворительное и успокаивающее, я сказать не могу, — но именно так оно и было. Я прислушивался, словно к происходящему на сцене, забыв о Бэгли, который, как мне кажется, чуть не падал в обморок, прислонившись к стене. Я вздрогнул от этого странного зрелища, которое внезапно обрушилось на меня, снова заставив мое сердце бешено заколотиться: большая черная фигура в дверном проеме размахивала руками. «Входи! Входи! Входи!» — хрипло выкрикнул бедняга Бэгли во весь голос, а потом без чувств рухнул на порог. Он был менее искушен, чем я, — он больше не мог этого выносить. Я принял его за нечто сверхъестественное, — как и он меня, — и прошло некоторое время, прежде чем я осознал происходящее. Только потом я вспомнил, что с того момента, как я обратил свое внимание на него, я перестал слышать другой голос. Прошло некоторое время, прежде чем я привел его в чувство. Должно быть, это была странная сцена: светящийся в темноте фонарь, белое лицо человека, лежащего на черной земле, я над ним, делаю для него все, что могу, и, вероятно, меня приняли бы за убийцу, если бы кто-нибудь нас увидел. Когда мне, наконец, удалось влить в него немного бренди, он сел и огляделся с диким видом. «Что случилось? — спросил он; затем, узнав меня, попытался подняться на ноги со слабым возгласом: — Прошу прощения, полковник». Я отвел его домой, как мог, заставив опереться на мою руку. Этот большой человек был слаб, словно ребенок. К счастью, какое-то время он не помнил, что произошло. С того момента, как Бэгли упал, голос прекратился, и все стихло.

— У вас в доме эпидемия, полковник, — сказал мне Симсон на следующее утро. — Что все это значит? Вот уже и ваш дворецкий бредит по поводу голоса. И, насколько я могу судить, именно вы приложили к этому руку.

— Да, доктор, вы правы. Я думаю, что мне будет лучше поговорить с вами. Конечно, вы очень внимательны к Роланду, но мальчик не бредит; он такой же нормальный, как вы или я. Все это правда.

— Такой же нормальный, как… я… или вы. Я никогда не считал этого мальчика ненормальным. У него умственное возбуждение, лихорадка. Но что с вами, я не знаю. Хотя в вашем взгляде присутствует нечто очень странное.

— Послушайте, — сказал я. — Вы же не можете всех нас уложить в постели. Вам лучше выслушать меня, и только потом ставить диагноз.