Маргарет Этвуд – Беззумный Аддам (страница 67)
Работа курьером на Адама имела свои плюсы – Зеб меньше бывал дома, и ему не приходилось выслушивать нытье Люцерны. Но и свои минусы – он меньше бывал дома, тем самым давая Люцерне пищу для жалоб. Она все время пилила его за то, что он избегал серьезных отношений: например, почему он так и не предложил ей проделать вертоградарскую брачную церемонию?
– Это когда вдвоем прыгали через костер, потом обменивались зелеными ветвями в общем кругу, а потом все вместе устраивали этакий благочестивый банкет, – поясняет Зеб. – Она очень хотела. Я говорил, что считаю это бессмысленным, пустым обрядом. Тогда она обвиняла меня в том, что я поставил ее в унизительное положение.
– Если ты считал это пустым обрядом, почему нельзя было согласиться? Может, она тогда успокоилась бы. И была счастлива.
– Ага, щаз, – говорит Зеб. – И вообще. Я просто не хотел. Не люблю, когда на меня давят.
– Да, она была права, ты избегаешь серьезных отношений.
– Ну, наверное. В общем, она меня бросила. Вернулась в ОП. И Рен с собой забрала. А потом я стал добиваться того, чтобы вертоградари вели более активную борьбу, и все развалилось.
– Меня в это время уже не было, – говорит Тоби. – Бланко выпустили из больбола, и он решил меня достать. Я стала опасной для вертоградарей. Ты мне тогда помог сменить личность.
– Да, у меня уже был многолетний опыт, – он вздыхает. – После того как ты ушла, ситуация обострилась. Организация вертоградарей стала слишком крупной и процветающей, и нас заметила ККБ. Они сочли нас чем-то вроде зарождающегося подпольного сопротивления.
Адам тогда использовал сад на крыше как конспиративную квартиру для беглецов из биотехкорпораций, и это начало доходить до ККБ; поэтому ККБ платила бандам из плебсвилля, чтобы они на нас нападали. Адам Первый, будучи пацифистом, отказался вооружать вертоградарей. Я бы научил его, как из детской картофельной пушки сделать вполне приличный метатель шрапнели для ближнего боя. Но Адам и слышать не желал. Для него это было аналогично святотатству.
– Ты смеешься надо мной, – говорит Тоби.
– Нет, я все рассказываю как есть. Что бы ни стояло на кону, Адам отказывался переходить в прямое наступление. Не забудь, он был первенцем; преподобный обрабатывал его с младенчества, и лишь гораздо позже мы с ним поняли, что старый козел – шарлатан и жулик. Но у Адама в мозгу накрепко засела потребность быть хорошим. Суперхорошим, а то Бог его не будет любить. Я так думаю, он собирался сделать все, что делал преподобный, только по правде: всем, чем преподобный притворялся, Адам собирался быть по-настоящему. На такое жизни не хватит.
– А в тебе, кажется, ничего такого нет.
– Нет, насколько я знаю. Я был отродьем дьявола, ты же помнишь. А значит, не обязан был вести себя хорошо. Адам этим пользовался: сам, своими руками он никогда не превратил бы преподобного в клюквенный кисель. Но он устроил все так, чтобы это сделал я. И все равно страдал комплексом вины: как ни крути, преподобный был его отцом, чти отца своего и мать свою, и все такое, даже если один из них зарыл другого под альпийской горкой. Адам считал, что обязан был все простить. Он много занимался самобичеванием. А когда он потерял Катрину Ух, все стало еще хуже.
– Она с кем-нибудь сбежала?
– Если бы. Корпорации решили подмять под себя торговлю сексом как чрезвычайно выгодное занятие. Они подкупили нескольких политиканов, добились легализации, основали «СексТорг» и заставили всех, кто работал в этой отрасли, влиться в него. Катрина сперва соглашалась, но потом они решили ввести ряд политик и процедур, которые она сочла неприемлемыми. Это они так выражались: «ввести ряд политик и процедур». Она как человек с принципами стала для них неудобна. От питона они тоже избавились.
– Ох, – произносит Тоби. – Какая жалость.
– Мне тоже было жалко. А уж Адаму… Он чах и хирел на глазах. От него словно кусок отрезали. Мне кажется, он мечтал когда-нибудь поселить Катрину в саду на крыше. Впрочем, из этого ничего не вышло бы. У нее были совершенно другие вкусы в плане одежды.
– Очень грустно.
– Да, это было очень грустно. Мне следовало проявить понимание. Вместо этого я спровоцировал ссору.
– Ох. Только ты?
– Ну, может, мы оба. Но это был бой без правил. Я сказал, что он – точная копия преподобного, только наизнанку, как вывернутый носок: им обоим всегда было глубоко плевать на окружающих. Все должно быть по-ихнему или никак. Он сказал, что у меня всегда были преступные наклонности, и именно поэтому мне глубоко чужды такие вещи, как пацифизм и необходимость жить в мире с самим собой. Я ответил, что своим бездействием он потакает силам, уничтожающим нашу планету, особенно Нефтекорпу и Церкви ПетрОлеума. Он сказал, что я лишен веры, и что Творец обязательно разберется с Землей, во благовремении, по всей вероятности – очень скоро, и те, кто должным образом сонастроен и питает истинную любовь к Творению Господню, не погибнут. Я сказал, что это эгоистическая точка зрения. Он сказал, что меня соблазнила земная власть и для меня главное – быть в центре внимания, совсем как в детстве, когда я намеренно испытывал границы.
Он опять вздыхает.
– И что было дальше?
– Дальше я разозлился. И сказал то, о чем потом не переставал жалеть.
Пауза. Тоби ждет.
– Я сказал, что он мне на самом деле не брат – в генетическом смысле. Что мы не родня. – Опять пауза. – Он сначала не поверил. Я его убедил, рассказал про генетический анализ, который сделала Пилар. Из него как будто воздух выпустили.
– Ох, – говорит Тоби. – Бедные вы.
– Я сразу об этом пожалел, но слово не воробей. Потом мы пытались помириться и кое-как залатать отношения. Но они только обострились. И нам пришлось разойтись в разные стороны.
– Катуро пошел с тобой, – говорит Тоби. Это она точно знает. – Ребекка. Черный Носорог. Шеклтон, Крозье и Оутс.
– И Аманда поначалу. Хотя она выбралась. Потом пришли еще новенькие. Белоклювый Дятел, Голубянка, Белая Осока. Вся эта компания.
– И Американская Лисица, – добавляет Тоби.
– Да. И она. Мы думали, что Гленн… что Коростель работает на нас, поставляет разведданные из корпораций через чат Беззумных Аддамов. Но все это время он расставлял нам ловушку, чтобы затащить в свой купол «Пародиз». Чтобы мы делали для него искусственных людей.
– И смешивали вирусы чумы? – спрашивает Тоби.
– Нет, насколько мне известно. Это он делал сам.
– Чтобы сотворить свой идеальный мир.
– Не идеальный. На это он не претендовал. Это скорее предполагалось как перезагрузка. И у него, в общем, получилось. Все шло нормально до определенного момента.
– Он не предвидел больболистов, – говорит Тоби.
– А должен был предвидеть. Их или кого-то вроде них.
Внизу, в лесу, очень тихо. Один ребенок едва слышно поет во сне. Вокруг бассейна дремлют свиноиды, испуская похрюкивания, словно облачка дыма. Вдали раздается чей-то вопль: наверное, рыськи.
Дует прохладный ветерок. Листья, как положено листьям, шелестят; луна путешествует по небу, двигаясь к следующей фазе, отмеряя время.
– Тебе надо бы поспать, – говорит Зеб.
– Нам обоим, – отвечает Тоби. – А то мы будем не в лучшей форме.
– Эх, будь я лет на двадцать помоложе. Впрочем, эти больболисты тоже не в лучшей форме. Одному Богу известно, чем они все это время питались.
– Свиноиды в хорошей форме, – говорит Тоби.
– Они не умеют нажимать на спусковой крючок.
Зеб ненадолго замолкает.
– Если мы оба завтра выживем, давай сделаем эту штуку с костром. С зелеными ветками.
– Ты только что сказал, что это бессмысленный пустой обряд, – смеется Тоби.
– Даже бессмысленный пустой обряд иногда может иметь смысл, – говорит Зеб. – Ты что, отказываешь мне?
– Нет, конечно. Как ты мог подумать?
– Я всегда опасаюсь худшего.
– Это самое худшее, чего ты опасаешься? Что я тебе откажу?
– Не издевайся надо мной. Я стою перед тобой наг и беззащитен.
– Я просто не могу поверить, что ты это всерьез, – говорит Тоби.
Он вздыхает.
– Давай-ка поспим, детка. Потом все обсудим. Завтра уже почти наступило.
Скорлупа
Общий сбор
Персиковая дымка на востоке. Занимается день – пока робкий и прохладный. Солнце еще не стало горячим, жарящим прожектором. Вороны распоясались, летают и кричат друг другу: «Кар! Каркар! Кар!» Что они говорят: «Берегись!»? Или «Скоро попируем»? Где война, там и вороны, они любят падаль. И вороны, птицы войны, любители глазных яблок. И грифы, некогда священные, почитаемые птицы, древние любители гниющего мяса.
«Ну-ка хватит траурных монологов», – командует себе Тоби. Нужно смотреть на вещи позитивно. Для этого всегда служили военные трубы, фанфары, барабаны и маршевая музыка. Она как бы говорила солдатам: «Мы непобедимы». И солдаты старались верить этим лживым мелодиям, потому что иначе – у кого хватило бы духу шествовать навстречу смерти? Говорят, что берсерки, одетые в медвежьи шкуры, перед битвой одурманивались северными галлюциногенными грибами: возможно, мухоморами,
«Может, подсыпать порошочку во фляжки с водой?» – думает Тоби. Накачай свой мозг ядом, иди в бой и убивай людей. Или сам будь убит.
Она встает, выпутывается из розового покрывала и дрожит. Выпала роса: волосы и брови у нее отсырели. Нога затекла. Винтовка – там, где она ее оставила, на расстоянии вытянутой руки. И бинокль тоже.